Не спасай меня

Мы целовались, пока губы не онемели, а дыхание стало сбивчивым, обрывистым свистом в тишине комнаты. Когда мы наконец разъединились, лоб к лбу, в темноте уже вовсю горели уличные фонари за окном. От нас обоих исходил жар, как от печек.

— Жажда, — хрипло выдохнул Пэй, касаясь кончиком носа моего. — Убийственная жажда.

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. Мы поднялись с кровати, и мои ноги на секунду подкосились. Он подхватил меня под локоть, и его короткий смешок прозвучал в темноте как обещание чего-то хорошего.

На кухне он включил небольшой свет над мойкой, и мы ослепли на секунду. Мы стояли, опершись о столешницу, и пили воду прямо из бутылок, глядя друг на друга через горлышко. Вода была ледяной и невероятно вкусной.

— Знаешь, — сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — У Дилана есть теория.

— Какая? — спросила я, улыбаясь уже просто потому, что смотрела на него.

— Что ты шпионка. Прислана моими врагами, чтобы вывести меня на чистую воду, соблазнив и выудив все мои страшные тайны.

Я фыркнула.

— Ну и что, я уже что-нибудь выудила?

— Да уж, — он отложил бутылку и шагнул ко мне, отрезав путь к отступлению. Столешница уперлась мне в поясницу. — Выудила, например, что я дико ревную к любому, кто смотрит на тебя дольше двух секунд. И что терпеть не могу, когда ты носишь эти дурацкие толстые носки. Выглядят смешно.

— Они теплые! — засмеялась я, но смех застрял в горле, когда он придвинулся еще ближе.

— А я тебя согрею, — прошептал он, и его губы коснулись уголка моего рта. — Другими способами.

Но он не стал углублять поцелуй. Отступил и потянул меня за руку к холодильнику.

— Ладно, шпионка. Поможешь мне совершить акт мелкого вредительства?

— О, это в моей компетенции, — с энтузиазмом сказала я.

Он открыл морозилку и вытащил пакет с половинкой торта — магазинного, в пластиковой коробке.
— Это мама припрятала на «особый случай». Сегодня как раз такой случай.

— Мы будем есть торт в два часа ночи? — удивилась я.

— Мы будем есть торт в два часа ночи, не пользуясь вилками, как цивилизованные люди, — поправил он меня, его глаза весело сверкнули. — Это часть ритуала.

Мы сели на пол у дивана в гостиной, спиной к нему, и он воткнул две свечи для торта, которые нашел в ящике, прямо в крем. Зажег их спичкой.

— Загадывай желание, — приказал он.

— Их два, — сказала я.

— Значит, задуй обе свечи с одного раза.

Я сделала глубокий вдох и задула. Две тонкие струйки дыма поплыли в полумрак. Потом он открыл коробку, отломил кусок торта пальцами и протянул мне. Мы ели его, смеясь, вытирая крем со щек и подбородков, обмениваясь липкими, сладкими поцелуями, которые были еще нежнее и веселее, чем страстные там, наверху. Он рассказал, как однажды Дилан  так разозлилась, что он съел его шоколадку, что подложила ему в кровать лягушку. Конечно.. на тот момент им было 6 лет.

Я рассказала, как Джеймс в детстве пытался научить меня жарить яичницу, и мы чуть не спалили кухню.

Мы сидели на полу, плечом к плечу, и мир за пределами этой кухни перестал существовать. Были только мы, крошки торта на полу и эта странная, совершенная легкость между нами.

Потом мы убрали за собой (он даже протер пол тряпкой, к моему удивлению), умылись, и снова поднялись в его комнату. Внезапно нахлынула тихая усталость, приятная и тяжелая. Я надела привезенную с собой большую футболку и мягкие шорты и залезла под одеяло к стене, дав ему место.

Он выключил свет и лег сзади. Между нами было сантиметров двадцать прохладной простыни. Я лежала, прислушиваясь к его дыханию, к тишине дома, чувствуя себя одновременно невероятно счастливой и немного одинокой на этом расстоянии.

Он выключил свет и лег сзади. Между нами было сантиметров двадцать прохладной простыни. Я лежала, прислушиваясь к его дыханию, к тишине дома, чувствуя себя одновременно невероятно счастливой и немного одинокой на этом расстоянии.

Я отвернулась к стене, свернувшись калачиком. И тогда, в темноте, я почувствовала его движение. Не резкое, а медленное, уверенное. Его грубые, теплые руки обхватили мою талию через одеяло и потянули к себе, пока моя спина не прижалась к его груди. Его дыхание стало горячим у меня в волосах.

Я замерла, сердце заколотилось снова. Но это было другое. Не тревожное, а... жаждущее. Сладость торта на губах, его смех на кухне — все это разожгло во мне не просто желание близости, а что-то более конкретное, дерзкое.

— Пэй, — прошептала я в темноту, и голос прозвучал чужим, низким от смущения.

— М-м? — его губы коснулись моего виска.
Я проглотила комок в горле. Сказать это вслух казалось невозможным. Но я хотела.

— Можно... можно руку? Не сверху.

Я почувствовала, как он замер. Потом медленно, давая мне время передумать, провел рукой под краем моей футболки. Его ладонь, шершавая и огромная, легла мне на живот. Плоско, спокойно.

Это было хорошо. Но не то. Не совсем.
Я накрыла его руку своей и, замирая от собственной наглости, медленно повела ее вверх, к ребрам. Его пальцы слегка дрогнули. Я остановилась, собираясь с духом, чувствуя, как жар стыда и желания заливает мою кожу.

— И... можно... здесь? — я прошептала, уже почти неразборчиво, и подняла его ладонь еще чуть выше, направляя ее туда, где под тонкой тканью начиналась округлость груди.

Он не двинулся с места. Его дыхание стало чуть громче. Потом, очень осторожно, как бы боясь спугнуть, его пальцы сомкнулись. Не сжимая, а просто обняли, приняв в ладонь всю нежность и тепло. Его большой палец лежал сверху, и он провел им один раз, очень медленно, через ткань.

От этого простого, почти невесомого движения по моему телу пробежала судорога наслаждения. Я втянула воздух, и тихий, прерывистый звук вырвался из моей груди.

— Вот так? — его голос прозвучал прямо у моего уха, хрипло, почти беззвучно.
Я не смогла ответить словами. Я просто нажала своей рукой на его, прижимая его ладонь еще плотнее к себе, давая понять. Да. Вот так.

Он не стал торопиться. Он просто лежал, держа меня так, его дыхание выравнивалось в ритм с моим, а его рука была тем самым якорем, которого я так жаждала — не просто близости, а конкретного, дарованного мной же прикосновения. Это было не его решение. Это был мой выбор. И он уважал его, превратив в нечто бесконечно нежное и охраняющее.

Я положила свою руку поверх его, на его запястье, чувствуя пульс под пальцами. И заснула так — не в одиночестве, а в самом безопасном и вожделенном месте на свете. В его объятиях, где исполнялись даже те просьбы, которые я едва решалась выговорить.