Не спасай меня

Дом Пэйтона был не таким, как я представляла. Не логово бунтаря, а просто... дом. Немного прохладный, с приглушенным светом, пахнущий старым деревом и свежим кофе. Он провел меня по первому этажу быстрой экскурсией: кухня, гостиная с огромным, почти пустым диваном и гитарой в углу, кабинет его отца с закрытой дверью. Все было в порядке, но чувствовалось отсутствие... жизни. Как будто дом просто ждал, когда его наполнят.

Его комната была другим миром. Не то чтобы грязной, но... жилой. Книги и скейтборды у стены, постеры с неизвестными мне группами, разбросанная одежда на стуле. И огромная кровать под окном. Мое сердце сделало сальто.

— Присаживайся где хочешь, — сказал он, кивнув на кровать, и включил телевизор, встроенный в стену. — Выбирай кино. Я спущусь за пиццей.

Пока он ходил вниз, я осторожно села на край его матраса, пытаясь не дышать слишком громко, чтобы не нарушить ауру этого места. Он вернулся с двумя коробками и бутылками колы. Мы устроились, опершись спиной на подушки, и запустили какой-то новый боевик, который он выбрал.

Фильм был громким, бессмысленным каскадом взрывов и погонь. Но я почти не видела экран. Я видела его. То, как он отламывает кусок пиццы, как глотает, глядя вперед, как его горло двигается. То, как он иногда поворачивает голову и его взгляд встречается с моим — темным, внимательным, спрашивающим: «Ты все еще здесь? Ты еще моя?» И я отвечала кивком или улыбкой, и он на секунду задерживал взгляд, прежде чем снова повернуться к экрану.

Мы доели пиццу, и он подвинулся ближе. Его плечо теперь касалось моего. Жар от его тела сквозь тонкую ткань худи был ощутимей любого взрыва на экране. Он взял мою руку и просто держал ее на своем колене, большой палец водил по моим костяшкам. Это простое движение сводило с ума.

Потом он выключил телевизор. Резкая тишина ударила по ушам, и в ней было только наше дыхание. Он повернулся ко мне.

— Скучный фильм, — констатировал он.

— Ужасно скучный, — согласилась я, глядя ему в губы.

Больше слов не потребовалось.

Он наклонился, и на этот раз поцелуй был медленным, исследующим. Словно мы оба хотели продлить этот момент до бесконечности. Он легонько толкнул меня, и я оказалась на спине среди мягких подушек. Он лег сверху, опершись на локти по бокам от моей головы, не разрывая поцелуя. Его вес прижимал меня к матрасу — тяжелый, реальный, невероятно желанный.

Все мое внимание сузилось до точек соприкосновения. Его губы, его язык, его бедра, плотно прижатые к моим. Мои руки, почти сами собой, скользнули под его худи, нащупали горячую, гладкую кожу на спине. Я чувствовала под пальцами рельеф мышц, напрягавшихся при каждом его движении. И когда он глубже впустил язык в мой рот, издав низкий, одобрительный стон, мои пальцы сжались, впиваясь в его спину ногтями.

Он вздрогнул от неожиданности и оторвался на сантиметр, его дыхание стало прерывистым.

— Царапаешься, — прошептал он, и в его глазах вспыхнули опасные искры, смесь удивления и дикого возбуждения.

— Прости, — выдохнула я, но не убирала рук. Мне нравилось оставлять на нем следы. Нравилось знать, что завтра у него, возможно, останутся тонкие красные полоски, как память об этой ночи. Обо мне.

Он не заставил меня просить прощения. Он снова накрыл мои губы своим поцелуем, на этот раз более жадным, почти яростным. Одной рукой он отодвинул мои волосы с лица, другая скользнула под мой свитер, его горячие пальцы коснулись кожи на животе. Я выгнулась навстречу, вцепившись ему в плечи, теряя голову в этом водовороте ощущений — его вкуса, его веса, его рук на моем теле, моих ногтей на его коже. В этом была какая-то дикая, первобытная правда, которой не было в фильмах или книгах. Просто он, я, и всепоглощающая потребность быть ближе, раствориться друг в друге в тишине его комнаты, пока за окном темнела ночь.