Не спасай меня

Мой стон, казалось, развязал ему руки. Он снова наклонился, и на этот раз его поцелуй был еще более властным, глубоким, полным того самого дикого голода, который мы оба больше не могли скрывать. Я ответила с той же жадностью, мои руки метались по его спине, пытаясь притянуть его еще ближе, растворить ту последнюю тонкую прослойку воздуха и ткани между нами.

Инстинктивно, подчиняясь какому-то древнему, незнакомому мне импульсу, я выгнулась, прижавшись нижней частью живота к его паху. Я чувствовала через джинсы твердый, горячий бугорок его возбуждения и начала медленно, едва уловимо тереться о него, ища трения там, где внутри все сжималось и пылало от нового, мучительного желания.

Он резко вздрогнул всем телом и оторвался от моих губ. Низкий, сдавленный стон вырвался из его груди. Он прижал лоб к моей щеке, его дыхание было горячим и прерывистым.

— Лизи... черт... — прошептал он хрипло прямо в ухо, и его губы обожгли кожу. — Слишком рано... Так нельзя...

Но его действия противоречили словам. Рука, все еще лежащая на моей груди, сжалась сильнее, почти больно, и от этого смешения боли и наслаждения новый, более громкий стон сорвался с моих губ.

— Пэй... — простонала я ему в ответ в ухо, уже не помня себя, захлебываясь этим новым, пугающим чувством.

Я хотела сказать что-то еще — попросить не останавливаться, или, наоборот, испугаться этого нарастающего вихря, — но мир взорвался.

Дверь в мою комнату с треском распахнулась.

— Лизи, ты не видела мои наушники... — раздался громкий, привычный голос Джеймса.

И замер.

Я застыла, как в параличе. Пэйтон отреагировал с молниеносной скоростью солдата под обстрелом. Он буквально откатился от меня, соскочил с кровати и встал, выпрямившись, одним движением поправляя свою мятущуюся футболку. Я же, вся пылающая, с растрепанными волосами и опухшими губами, медленно, как в кошмаре, села на кровать.

Джеймс стоял в дверях, застыв на полуслове. Его лицо, обычно такое насмешливое и спокойное, выражало полнейшее, абсолютное недоумение, которое медленно, как ледяная вода, сменялось шоком, а затем темной, кипящей яростью. Его взгляд метнулся с моего растерянного, пунцового лица на Пэйтона, который стоял, засунув руки в карманы, пытаясь изобразить подобие невозмутимости, но по напряженной линии его плеч и жесткому взгляду было видно все.

— Что... — Джеймс начал тихо, его голос звучал хрипло, будто его горло перехватили. — Что это, блять, такое?

— Джеймс! — выпалила я, и мой голос прозвучал тонко и виновато. — Ты... ты же должен быть в колледже!

— Не сработал один семинар, — сквозь зубы процедил он, не сводя с Пэйтона взгляда, полного ненависти. — И, кажется, я оказался здесь очень вовремя. Мурмаер. В комнате моей младшей сестры. Интересно.

— Джеймс, все не так, как кажется! — Я вскочила с кровати, пытаясь встать между ними, хотя была ниже обоих на голову. — Мы просто... разговаривали!

— Да, — холодно, с ледяной усмешкой в голосе сказал Пэйтон. Его маска полного контроля вернулась. — Очень увлекательная беседа. Ты прервал на самом интересном месте.

— Заткнись! — рявкнул на него Джеймс, делая шаг вперед. Его кулаки были сжаты. — Ты что, совсем ебанутый? Она же ребенок!

— Мне почти восменадать! — взвизгнула я, чувствуя, как жар стыда и злости заливает меня с головы до ног. Ребенок! После всего, что я только что чувствовала!

— Для него разницы нет! — огрызнулся Джеймс, наконец переведя на меня свой взбешенный взгляд. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? Ты вообще в своем уме? Родители... Боже, они убили бы тебя на месте, увидев это!

— Они его уже видели! — выпалила я в отчаянии. — Он сегодня обедал с нами! Мама его пригласила!

Эта информация, казалось, на секунду выбила Джеймса из колеи. Его брови взлетели к волосам.
— Что? Мама... и папа? Позволили этому... — он снова ткнул пальцем в сторону Пэйтона, — ...этому, зайти в дом?

— Я просто вернул ей рюкзак, — спокойно, но с опасной твердостью сказал Пэйтон. Его глаза сузились. — А что происходит дальше — не твое дело, Харпер.

— Всё, что касается моей сестры — мое дело! — Джеймс был в ярости. Он повернулся ко мне. — Лизи, он тебя использует! Ты для него просто очередная дурачок с хорошими оценками, на которую можно потрахаться, чтобы позлить всех! Ты что, не видишь?

Его слова ударили по мне, как пощечина. Но они же разожгли во мне упрямство.
— Ты ничего о нем не знаешь! И ничего не знаешь обо мне! Убирайся из моей комнаты!

Джеймс смотрел на меня, и в его глазах, помимо ярости, появилось что-то еще — разочарование. Глубокая, болезненная усталость.
— Ладно, — сказал он тихо, ледяным тоном. — Делай, что хочешь. Наступай на все те же грабли. Но знай — я не стану тебя прикрывать. Ни перед кем. Особенно перед ним.

Он бросил последний убийственный взгляд на Пэйтона, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в окне.

В комнате воцарилась оглушительная тишина. Дыхание у меня сбилось, в глазах стояли слезы — от ярости, от унижения, от боли. Я стояла, сжав кулаки, глядя на запертую дверь, чувствуя, как весь хрупкий, прекрасный мир, что мы только что создавали, рассыпался в прах под тяжелым сапогом реальности.