Не спасай меня

Пообедали мы спокойно. Родителям нужно было уехать по делам, а я не стала их останавливать.

Проводив родителей до машины, я стояла на крыльце, махая им рукой, пока их седан не скрылся за поворотом. Словно щит, сдерживающий невидимый шторм, растворился в воздухе. Тишина, оставшаяся после, была гулкой и пугающей, но больше — сладкой. Я обернулась к Пэйтону, который прислонился к косяку двери, наблюдая за мной.

— Ну что, мисс Харпер, — произнес он, и в его голосе снова зазвучала знакомая, чуть насмешливая нотка, почти полностью заглушенная за обедом. — Мы остались одни.

— Кажется, так, — выдохнула я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Пойдем... наверх?

Он просто кивнул, и мы поднялись в мою комнату. Мне вдруг стало дико стыдно за ее девичью уютность: мягкие подушки, постеры с группами, которых он наверняка не слушал, аккуратный письменный стол и полки с книгами. Это был мир прилежной Элизабет Харпер, и он сейчас казался таким хрупким перед ним.

Пэйтон вошел, не спеша оглядываясь. Он подошел к книжной полке, пробежал пальцем по корешкам.

— «Убить пересмешника»... Солидно, — прокомментировал он без особой интонации.

— Папа заставил прочитать, — быстро сказала я, будто оправдываясь.

— А это что? — он взял в руки хрустальный шар-снежку, который мне подарила бабушка.

— Просто безделушка.

Он поставил его на место и повернулся ко мне. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Комната вдруг стала очень маленькой.

— Итак, — начал он, делая шаг в мою сторону.

— Теперь я знаю, где ты спишь. Это...
фантастика.

Я стояла, прижавшись спиной к краю комода, не в силах пошевелиться. Он подошел совсем близко, остановившись в сантиметре от меня. Я чувствовала его тепло, его запах — теперь с легкими нотами нашего домашнего мыла, смешавшимися с его собственной, древесной и острой, основой. Он наклонился, и его губы почти коснулись моего виска, когда он прошептал прямо в ухо:

— И что же мы теперь будем делать, раз взрослых нет дома, Лизи?

Его дыхание обожгло кожу. Вся моя осторожность, весь страх, вся тревога последних часов испарились, сгорели в одно мгновение под этим взглядом и этим голосом. Во мне осталась только дикая, всепоглощающая жажда, которая копилась с той ночи на обрыве и только усилилась за этим невыносимо вежливым обедом.

Я резко обернулась к нему, наши лица оказались в сантиметре друг от друга.

— Пэй, — выдохнула я, и мой собственный голос прозвучал хрипло и незнакомо. — Пожалуйста. Поцелуй меня. Я не могу больше.

Я больше ничего не могла сдерживать. Не могла притворяться спокойной, не могла думать о последствиях, о маминых слезах, об отцовской настороженности. В этот момент существовали только он и эта нестерпимая пустота между нами, которую нужно было уничтожить.

Он не заставил себя ждать. Его губы нашли мои не с нежностью прошлой ночи, а с немой, дикой яростью, с нетерпением, которое, казалось, копилось и в нем тоже. Это был поцелуй-захват, поцелуй-заявление. Его руки вцепились мне в бока, прижимая к себе так сильно, что у меня перехватило дыхание. Я ответила с той же силой, запустила пальцы в его волосы, притягивая его ближе, открывая рот глубже. Мир закружился, поплыл, сузившись до точки соприкосновения наших губ, до вкуса его, до звука нашего прерывистого дыхания.

Мы неловко, не разрывая поцелуя, сделали несколько шагов и рухнули на кровать. На мгновение я оказалась сверху, глядя на его лицо подо мной — распахнутые, темные глаза, влажные от поцелуя губы. Но он не дал мне насладиться этим видом. В одно плавное, сильное движение он перевернул нас. Теперь он был сверху, его тело прижало меня к матрасу, его вес был тяжелым и невероятно желанным. Он оторвался от моих губ, чтобы перевести дух, его лоб упирался в мой, глаза смотрели в самое нутро.

— Лизи... — прошептал он, и в этом одном слове было столько голода и вопроса.

Я не ответила словами. Вместо этого, дрожащей рукой, я нашла его кисть, лежащую рядом с моим плечом. Я посмотрела ему прямо в глаза, держа этот взгляд, и медленно, очень медленно притянула его руку к себе. Я положила его ладонь себе на грудь, поверх тонкой ткани футболки.

Он замер. Его пальцы сначала просто лежали, недвижимые. Потом, будто против его воли, они сомкнулись. Мягко, но ощутимо. Его ладонь округлилась, полностью повторяя изгиб, его большой палец провел по самой чувствительной точке через ткань.

От этого прикосновения во мне что-то оборвалось. Из моих губ вырвался тихий, сдавленный стон, который я не смогла сдержать. Это было невыразимо приятно. Незнакомое, жгучее чувство, которое ударило прямо в низ живота, разлилось горячей, тяжелой волной по всему телу, заставив пальцы ног сжаться. Я чувствовала, как на моей коже под его пальцами выступают мурашки, как все мое существо натянулось, как тетива, в ожидании... Чего? Я сама не знала.

Он наблюдал за моей реакцией, его глаза стали еще темнее, почти черными.
— Нравится? — прошептал он, и его голос был густым, как мед.

Я могла только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова. Мое тело говорило за меня, выгибаясь в его руке, ища большего давления, большего контакта. Страх утонул в этом новом, всепоглощающем ощущении. Было только «сейчас». Были только его руки, его губы, и это дикое, пугающее, прекрасное открытие собственного тела под его прикосновениями.