Не спасай меня

Голос Пэйтона ворвался в нашу гостиную, в эту хрупкую реальность слез и приглушенных признаний, как ледяной порыв ветра. Мама резко втянула воздух, ее пальцы судорожно сжали мой рукав. Ее глаза, еще влажные, метнулись ко мне с немым вопросом и паникой. Я сама онемела, кровь отхлынула от лица.

— Боже мой, он здесь, — прошептала мама, срываясь с колен и беспомощно отирая ладонью щеки. — Посмотри на меня, я же вся... Джон! — ее шепот стал отчаянным, обращенным к прихожей, где уже слышался низкий, вежливый, но не отступающий голос отца.

Я вскочила, инстинктивно потянувшись к ней.
— Мам, все в порядке, я...

— Нет, не в порядке! Быстро, на кухню, — она схватила меня за руку и почти потащила за собой через гостиную, прочь от двери.

Мы юркнули на кухню. Мама сразу же бросилась к раковине, намочила под холодной водой уголок чистой салфетки и начала быстро, судорожно прижимать его к глазам, к щекам.

— Смотри на меня, сильно заметно? — ее голос дрожал.

— Немного... красные, — честно ответила я, сама пытаясь привести в порядок дыхание. Я услышала, как в прихожей захлопнулась дверь. Значит, он вошел. Мое сердце устроило дикую пляску между ужасом и диким, запретным восторгом.

— Мам, пожалуйста, не волнуйся так. Он просто...

— Он просто пришел в наш дом, Лизи, — она перебила меня, оторвав от лица мокрую салфетку. Ее взгляд стал сосредоточенным, матерински-острым. — После вчерашнего. Ты понимаешь, что это значит? Для твоего отца? Для... для всего? — Она не договорила, снова проведя рукой по волосам, пытаясь собрать рассыпавшиеся пряди. — Ладно. Ладно. Ничего. Мы справимся. Ты... ты хочешь, чтобы он остался?

Этот вопрос повис в воздухе. Я посмотрела на нее — на ее испуганные, но собранные глаза, на тонкую линию губ. И кивнула. Один раз. Твердо.
— Да. Хочу.

Она вздохнула, и в этом вздохе была вся ее усталость, вся ее боль и... капитуляция. Любовь.
— Тогда идем. Веди себя достойно. И, ради всего святого, смотри на отца. Он на взводе.

Мы вышли обратно в гостиную. Картина, которая предстала перед нами, была настолько сюрреалистичной, что на мгновение я подумала, что все это сон. Пэйтон Мурмаер стоял посреди нашей уютной, выдержанной в пастельных тонах гостиной. Он был в темных джинсах и простой черной футболке, руки засунул в карманы, но стоял не развязно, а скорее настороженно-собранно. Мой отец находился напротив, скрестив руки на груди. Воздух между ними был густым и наэлектризованным.

— ...понимаю, сэр, — как раз говорил Пэйтон, его голос звучал непривычно ровно, без привычной насмешливой нотки. — Это полностью моя ответственность. Я должен был убедиться, что она вовремя вернется домой или хотя бы сможет позвонить. Элизабет ни в чем не виновата.

Отец что-то пробурчал в ответ, но тут его взгляд упал на нас. И на Пэйтона. Они увидели друг друга одновременно.

Я застыла. А он — он посмотрел на меня. И просто улыбнулся. Не той своей кривой, вызывающей усмешкой, а другой — чуть неуверенной, смущенной, но такой теплой, что у меня внутри все перевернулось. Я не смогла сдержать ответную улыбку, чувствуя, как жар поднимается к щекам.

— Пэйтон принес твои вещи из школы, — голос отца прозвучал формально, как объявление. — Весьма... предусмотрительно.

Мама сделала шаг вперед, и я поразилась, как ей удалось за эти секунды собраться. На ее лице была напряженная, но гостеприимная улыбка хозяйки.

— Это очень мило с твоей стороны, Пэйтон. Спасибо. — Она произнесла его имя осторожно, будто пробуя на вкус. — Ты, наверное, еще не обедал? Мы как раз садимся за стол. Оставайся, пожалуйста.

Это было не приглашение. Это был вызов. И маневр. Отец бросил на нее быстрый взгляд, но промолчал. Пэйтон, казалось, на секунду замер, его взгляд скользнул с маминого лица на мое.

— Я не хотел бы обременять...

— Никаких обременений, — мягко, но не оставляя возражений, парировала мама. — Джон, помоги мне накрыть на стол на веранде. Лизи, проводи Пэйтона, пусть вымоет руки. На первом этаже, в гостевой.

Это был четкий, почти военный план по разделению сил. Отец, слегка ошарашенный, последовал за мамой на кухню, бросив на нас последний оценивающий взгляд.

Как только они скрылись, я выдохнула воздух, которого, казалось, не вдыхала с момента звонка. Пэйтон сразу же закрыл расстояние между нами. Его глаза быстро осмотрели мое лицо.

— Ты в порядке? — спросил он тихо, почти беззвучно. — Здесь было... жарко?

— Да, — прошептала я в ответ, кивая. — Но теперь... в порядке. Ты... ты пришел.

— Принес твой хлам, — он сказал это как оправдание, но в его глазах читалось нечто большее. Он снял с плеча мой рюкзак, который я в панике забыла вчера в школе, и протянул его вместе с телефоном. — И... хотел убедиться, что ты жива после вчерашнего домашнего ада. По лицу твоего старика я все понял.

Я взяла вещи, наши пальцы ненадолго соприкоснулись.
— Спасибо. Пойдем... мой руки.

Мы вышли в небольшую гостевую уборную. Пока он мыл руки, я стояла за его спиной, глядя на его отражение в зеркале. Он поймал мой взгляд.

— Они знают? — спросил он прямо, вытирая руки.

— Да. Я все рассказала.

Он обернулся, оперся о раковину.
— И? Ад кромешный?

— Не совсем, — честно сказала я. — Было... странно. Мама плакала. Но не из-за тебя. Из-за... меня.

Он нахмурился, не понимая, но переспрашивать не стал. В этот момент с веранды донесся голос мамы:
— Дети! Идите, все готово!

Обед был самой странной и напряженной трапезой в моей жизни. Мы сидели на светлой застекленной веранде. Мама разложила салат, паста с соусом, свежий хлеб. Все выглядело идиллически, если бы не ледяная формальность, витавшая в воздухе.

Отец откапывал Пэйтона вопросами, как сапер — мину. О школе, о планах на колледж (тут Пэйтон лишь пожал плечами), о спорте. Пэйтон отвечал коротко, вежливо, без дерзости, но и без заискивания. Он был собран и... уважителен. Я видела, как это удивляет отца.

Мама же, напротив, была неестественно оживлена. Она расспрашивала его о его сестре, о том, какая музыка ему нравится. Я ловила ее взгляд на нем — изучающий, печальный, но без неприязни.

А я сидела, ковыряла вилкой пасту и украдкой смотрела на него. На то, как он держит нож и вилку, как делает глоток воды, как его нога под столом случайно касается моей, и он не отодвигает ее. Это крошечное, тайное прикосновение было якорем в этом море неловкости. Оно говорило: «Я здесь. С тобой. И все это того стоило».

И в глубине души, глядя, как луч солнца падает на его темные волосы, пока он что-то сдержанно объясняет моему отцу про двигатель мотоцикла, я думала, что да. Возможно, это самое безумное и опасное, что я когда-либо делала. Но глядя на него здесь, в моем доме, выдерживающего этот тяжелый, испытующий взгляд моих родителей... Мне казалось, что все именно так и должно быть. Даже если это было страшно. Даже если за этим маячила тень маминых слез..