Не спасай меня

Следующий день проплыл в тумане.
Когда я наконец открыла глаза, солнце уже стояло высоко. Голова была тяжелой, а на душе — странная смесь восторга и тяжелого предчувствия.

Я спустилась вниз только к обеду. И замерла на лестнице.

В гостиной, на диване, сидели родители. Не ругались. Сидели тихо. Папа держал чашку с остывшим кофе, мама смотрела в окно, обернувшись в свой любимый шерстяной плед. В воздухе висела та тишина, что бывает после бури — измотанная и хрупкая.

— Лизи, — мягко сказала мама, не поворачиваясь. — Иди сюда, солнышко.

Я медленно сошла вниз и села в кресло напротив них, подобрав под себя ноги. Сердце колотилось где-то в горле.

Папа вздохнул и поставил чашку.
— Элизабет. Вчерашняя ночь... мы не хотим тебя допрашивать. Но мы твои родители. Мы напуганы до смерти. И мы любим тебя и твоего брата больше всего на свете. — Его голос дрогнул на последних словах.

Мама наконец повернулась ко мне. Ее глаза были красными, но сухими. В них была такая глубокая, бездонная боль, что мое сердце сжалось.

— Пожалуйста, — просто сказала она. Ее тон был мольбой и приговором одновременно. — Пожалуйста, скажи нам правду. Куда ты пропала на всю ночь? С кем ты была?

Я хотела снова соврать. Но под их взглядами — не осуждающим, а просто измученным — вся ложь рассыпалась. Я опустила взгляд на свои колени.

— Я... я была с парнем.

Тишина в комнате стала еще гуще.

— С каким парнем? — спросил папа, и в его голосе не было гнева, только настороженность.

Я сделала глубокий вдох. Имя, произнесенное вслух, казалось святотатством.
— С... с Пэйтоном Мурмаером.

И тут прорвало. Я рассказала всё. Путано, сбивчиво, но правдиво. Про то, как он другой. Как он смотрит на мир. Про обрыв и город в огнях. Про то, что я чувствовала себя с ним... живой.

— Я ничего не планировала, честно. Просто... так вышло. И я... я не жалею. — Последнюю фразу я прошептала, ожидая удара.

Но удара не последовало.

Вместо этого мама встала. Ее лицо было залито слезами. Она подошла ко мне, опустилась перед креслом на колени, обхватив мои руки своими холодными пальцами.

— Моя девочка... моя маленькая, храбрая девочка... — она плакала беззвучно. — Ты влюбилась.

И тут она обняла меня. Вцепилась, как утопающий, ее тело сотрясали глухие рыдания. Я обняла ее в ответ, растерянная.

— Мама, все хорошо... Я в порядке...

— Нет... нет, солнышко, всё не так... — всхлипнула она мне в плечо. — Ты не должна... нельзя так сильно...

Папа подошел, встал рядом. Он положил руку на голову мамы, а другую — на мое плечо.

— Лизи, — сказал он тихо, — мы просто боимся. Боимся, что тебе будет больно. Что ты... слишком много рискуешь. Сердцем.

Я не понимала глубины их страха.

— Он не такой, как все думают. Он... хороший. Со мной. Я ему доверяю.

Мама только сильнее сжала меня в объятиях, как будто пытаясь защитить от невидимой бури.

- Ты знаешь что мы имеем ввиду. - прошептал отец, а на его глазах показались слезы.
И я прекрасно знала о чем они.

И в этот самый момент резко, не в такт ничему, прозвучал звонок в дверь.

Звонок был настойчивым, почти дерзким. Мы все замерли. Мама оторвалась от меня, ее заплаканное лицо выражало замешательство. Папа нахмурился.

— Кто это, в середине дня? — пробормотал он и, тяжело вздохнув, направился в прихожую.

Мама и я сидели, прислушиваясь. Слышно было, как щелкает засов, скрипит дверь.

И потом — голос. Низкий, чуть насмешливый, тот самый, что всю ночь звучал у меня в ушах.

— Добрый день, сэр. Извините за беспокойство. Элизабет дома?