Не спасай меня

Оглушительная тишина после хлопнувшей двери давила на уши. Стыд, острый и жгучий, поднимался по горлу, грозя захлестнуть с головой. Я стояла, отвернувшись к окну, не решаясь посмотреть на Пэйтона. Все было испорчено. Испачкано. Наш хрупкий, только что родившийся мир треснул от грубого вторжения реальности в лице моего взбешенного брата.

— Лизи.

Его голос был тихим, без привычной насмешливой нотки. Я слышала, как он сделал шаг ко мне, но не обернулась.

— Это была ошибка. Я не должен был... заходить так далеко. Особенно здесь.

Он говорил это ровно, принимая всю вину на себя. И от этого мне стало еще больнее. Я резко повернулась к нему, и слезы, наконец, выступили на глазах.

— Нет! — выпалила я, и голос дрогнул. — Это не ошибка. И не твоя вина. Мне... мне это понравилось. Больше, чем что-либо еще.

Он смотрел на меня, его темные глаза были серьезными, почти печальными. Потом, без слов, он просто открыл объятия. И я шагнула в них, уткнувшись лицом в его грудь, в ту самую черную футболку, которая еще хранила тепло нашего безумия. Он крепко обнял меня, одной рукой прижимая к себе, а другой гладя по волосам.

— Твой брат прав в одном, — тихо сказал он мне в макушку. — Ты не игрушка. И я не хочу, чтобы из-за меня в твоей семье были ссоры.

— Он ничего не понимает, — пробормотала я в его футболку, вдыхая его запах, пытаясь запомнить это ощущение безопасности в его объятиях.

Он мягко отстранил меня, наклонился и поцеловал в лоб. Этот поцелуй был другим — нежным, почти отцовским, и от него в груди заныло еще сильнее.

— Мне пора.

Я кивнула, не доверяя своему голосу, и проводила его вниз. В прихожей было тихо и пусто. Он натянул куртку и повернулся ко мне на пороге.

— Лизи. Я буду ждать тебя сегодня. В восемь. На нашем месте.

Это не было вопросом. Это было утверждением. Вызовом. И обещанием. Несмотря на весь стыд, весь хаос, на моих губах дрогнула и расцвела маленькая, но настоящая улыбка.

— Хорошо, — прошептала я. — Я приду.

Он коротко кивнул, его взгляд на секунду задержался на моем лице, и он вышел. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула, выпуская из легких весь накопившийся адреналин и страх. Противоречивые чувства бились внутри, как птицы в клетке: восторг от его слов, стыд перед братом, вина... Да, вина. Джеймс был зол, но он был моим братом. И он, в своем грубом стиле, пытался... защитить.

Я поднялась наверх, остановившись сначала перед его дверью. Сердце колотилось уже по другой причине. Я сделала глубокий вдох, собралась с духом и постучала.

— Войди, — раздался его глухой, усталый голос.

Я открыла дверь. Он сидел на краю кровати, склонив голову, уставившись в пол. Его плечи были напряжены. Я тихо подошла и села рядом, осторожно, как к раненому зверю. Потом взяла его большую, теплую руку в свои холодные ладони.

— Джеймс... — начала я тихо. — Прости.

Он не вырывал руку, но и не смотрел на меня.

— Мне не за что тебя прощать, — пробормотал он. — Ты взрослая. Делаешь свой выбор. Просто... — Он наконец поднял на меня глаза, и в них была не злость, а та самая тяжелая, взрослая усталость и страх, которые я уже видела сегодня у мамы. — Просто некоторые выборы имеют слишком высокую цену, Лизи. Ты же знаешь. Для тебя... эмоционально... это может быть... опасно. Слишком сильные потрясения. Ты понимаешь, о чем я?

Он говорил намеками, окружностями, как мы всегда это делали, когда речь заходила о том самом. О том, что висело над нашей семьей дамокловым мечом, о чем все знали, но никогда не произносили вслух. О том, почему мама плакала так безутешно. О том, почему мне «нельзя так сильно».

Я сжала его пальцы.
— Знаю. Но это не значит, что я должна жить в стеклянной коробке и бояться всего. Бояться... чувствовать.

— Чувствовать — это одно, — он поморщился. — А бросаться в омут с головой, да еще с таким как Мурмаер... Он не из нашего мира, Лизи. Он — хаос. А тебе нужен покой. Стабильность.

— А что, если именно хаос и заставляет меня чувствовать себя живой? — вырвалось у меня. — Что если эта «стабильность» на самом деле — просто красивая тюрьма? Джеймс, он... он другой. Со мной. Он не играет в игры. Он видит меня. Настоящую. И мне с ним... легко. Даже когда страшно.

Джеймс долго смотрел на меня, изучая мое лицо. Потом тяжело вздохнул и провел свободной рукой по лицу.

— Черт. Ты говоришь так, будто уже... — он не договорил, махнул рукой. — Ладно. Я не буду больше лезть. И не стану ничего рассказывать родителям. Но, Лизи... — он снова посмотрел на меня строго, по-старшему. — Будь осторожна. Не только с ним. С собой. Пожалуйста. Дай мне слово, что если что... если станет слишком тяжело, слишком... интенсивно, ты придешь ко мне. Не будешь геройствовать.

В его глазах была такая искренняя, братская забота, что у меня снова к горлу подкатил комок.
— Дам слово, — прошептала я.

Он кивнул, и напряжение между нами наконец спало. Он вытащил свою руку из моих и неожиданно ткнул меня легонько в бок.

— Ну и видок у тебя был, кстати. Весь как вареный рак. И прическа... будто через ветряной тоннель пробежала.

Я фыркнула, почувствовав, как на щеки снова наливается краска, но теперь уже от смущения, а не от страха.
— Зато ты врывался как шеренга ФБР! Можно было и постучать!

— В свой-то дом? — он поднял бровь, и в уголке его губ дрогнула привычная насмешливая улыбка. — В следующий раз буду посылать голубя с предупреждением. Или дымовые сигналы. Для романтической атмосферы.

Мы посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись — нервно, с облегчением. Потом он потянул меня за плечо в небрежное, крепкое, братское объятие. Я прижалась к нему, и на секунту все снова стало на свои места. Пусть мир за стенами нашей комнаты был сложным и пугающим, здесь, сейчас, у нас был мир. Хрупкий, но настоящий.

— И смени, кстати, простыни, — проворчал он мне в волосы, отпуская. — А то я теперь вообще знать не знаю, что там у вас было.

— Джеймс! — я оттолкнула его, заливаясь новой волной краски, но смеясь уже по-настоящему.

Он только усмехнулся, и в его глазах наконец-то снова появился знакомый огонек. Неприятности еще не закончились, я это знала. Но сейчас, в этой комнате, после этого разговора, я чувствовала, что могу дышать. И что в восемь вечера я все-таки пойду на наше место.