Не спасай меня

Класс математики пах, как всегда, пылью и старой бумагой, сдобренной едва уловимым ароматом чьего-то яблочного сока. Я машинально направилась к своей привычной парте — первой, у двери. Это была моя зона комфорта, мой наблюдательный пункт, с которого можно было видеть всех, но при этом быть почти невидимой.

— Сюда! — позвала Авани, указывая на нашу общую парту на четвертом ряду, где они обычно сидели с Райли.

Я помахала им рукой, показывая, что сегодня хочу сесть впереди. Райли скривила губы в подобии улыбки, Авани просто пожала плечами. Ничего не сказали. Они еще были на моей волне — волне «чудачки Лиз, которая плохо себя чувствовала». Мне все еще было немного неловко перед ними, но желание сидеть одной, чтобы спокойно переварить вчерашнее, было сильнее.

Звонок, пронзительный и неумолимый, разрезал воздух. В класс повалил народ: смех, скрип кроссовок, грохот падающих рюкзаков. И среди этой шумной волны вошел он.

Пэйтон Мурмаер входил не так, как все. Не вламывался, как Дилан, и не крался, как некоторые затюканные ботаники. Он просто входил. Спокойно. Его темные глаза, такие же глубокие, как вчерашнее небо, скользнули по классу и... остановились на мне.

Сердце в груди сделало нелепый кульбит, будто пыталось выпрыгнуть и приземлиться прямо к его ногам. Я почувствовала, как по щекам разливается жар. Взгляд наш встретился, и в его глазах мелькнула едва уловимая искорка — не улыбка, а скорее узнавание. Секундное тихое «привет», которое никто, кроме нас двоих, не мог увидеть. Мне стало не по себе от этой внезапной близости на расстоянии. Я резко отвела глаза, уткнувшись в пустую тетрадь, с внезапным жаром осознав, как красноречиво мое молчание вчера вечером говорило вместо меня.

Краем глаза я увидела, как он что-то наклонился и сказал на ухо Дилану, который уже расселся с кем-то сзади. Дилан фыркнул. А затем Пэйтон направился прямо ко мне.

Шаги его были тихими, но каждый отдавался в моих ушах гулким стуком. Он подошел к моей парте и без лишних слов опустил свой черный рюкзак на стул рядом, а сам сел.

Мозг завис. Я почувствовала, как взгляд Авани и Райли, сидящих сзади, буквально прожигает мне спину.

— Что ты делаешь? — выпалила я шепотом, даже не глядя на него, стараясь казаться занятой поиском ручки в недрах сумки. — Твое место с Диланом.

Он не сразу ответил. Разложил тетрадь, достал карандаш. Потом, не поворачивая головы, сказал так же тихо, его голос был низким и ровным:
— Там пахнет дешевым дезодорантом и отчаянием. Здесь... спокойнее. И вид лучше.

Я рискнула взглянуть на него. Он смотрел прямо перед собой, на доску, но уголок его рта был чуть приподнят. Он шутил? Со мной?

— Вид на старые плакаты с формулами? — не удержалась я, и тут же пожалела. Звучало глупо.

Он наконец повернул ко мне голову, и его темные глаза встретились с моими. В них не было насмешки, скорее... любопытство.

— На звезды вчерашние было интереснее смотреть, согласен. Но и формулы имеют свою строгую красоту, — произнес он так тихо, что я еле расслышала, и мое сердце вновь бешено застучало. Он вспомнил. И он только что сравнил звезды с алгеброй. Кто так делает?

Наше странное перешептывание прервал учитель, вошедший в класс с пачкой тестов в руках.

— Садитесь, садитесь! — пробасил он. — Сегодня разберем ваши «творческие порывы» в алгебре, также известные как тест за прошлый раз.

Он сел за стол и стал зачитывать результаты. Голос его бубнил, называя фамилии и оценки.

— Хадсон — тройка. Хендерсон — двойка. Хартман — четыре, молодец, для тебя это прорыв.

Я слушала, обхватив колени руками под партой, все еще гиперосознавая присутствие Пэйтона в полуметре от меня. От него пахло не дешевым дезодорантом, а свежестью, дождем и чем-то древесным, возможно, мылом.

— Мермаер — пять, — отчеканил мистер Брукс, и в классе прошелся одобрительный шепоток. Пэйтон лишь кивнул про себя, будто это было ожидаемо. — Харпер — тоже пять.

Я вздрогнула. Это не моя оценка. Это наша с ним оценка. На том злополучном тесте, у меня в голове была каша.

Когда учитель раздал работы, я взяла свой листок с жирной красной «пятью» и, не глядя на соседа, прошептала:
— Спасибо. Ты меня... выручил. В тот раз.

Он перевел взгляд на мой тест, потом на меня.

— Не за что, — сказал он просто. Потом добавил, и в его голосе вновь прозвучала та самая легкая ухмылка: — Звездочеты должны держаться вместе. Особенно когда их подводят земные формулы.

Мне снова захотелось провалиться сквозь пол. Но вместе со смущением пришла и какая-то дерзость.

— Насчет формул... — я сглотнула, крутя свой тест в руках. — Я... я, честно говоря, не очень поняла, как это решалось. Там, в третьей задаче. Если... если не сложно, ты не мог бы... объяснить?

Я произнесла это, глядя на свой собственный почерк, чувствуя себя полной идиоткой. Он помог списать, а теперь я прошу его еще и учить меня? Он, наверное, сейчас засмеется или просто отвернется.

Он молчал пару секунд. Потом раздался его тихий, насмешливый, но беззлобный голос:
— Харпер, ты просишь у парня с репутацией угрюмого одиночки частный урок по алгебре. Смело.

Мне стало горячо. Я отвернулась к двери, уже готовая забрать свою просьбу назад, сказать что-то вроде «забудь». Но он подвинул свой листок ко мне.

— Ладно. Смотри сюда, — его голос потерял шутливый оттенок и стал деловым, четким. Он взял карандаш. — Ты запуталась в преобразованиях. Тут не надо изобретать велосипед. Смотри: у нас есть выражение...

И он начал объяснять. Не свысока, не торопясь, а спокойно и методично, водя кончиком карандаша по строчкам. Его пальцы были длинными, с тонкими суставами. Он рисовал стрелочки, подчеркивал ключевые моменты. Я слушала, сначала сквозь туман собственного смущения, но постепенно его слова стали прояснять хаос в моей голове. Он не просто давал ответ, он показывал путь. Логику.

— ...и поэтому «икс» выносится за скобку, понимаешь? Это как вынести общий фактор из созвездия, чтобы увидеть отдельные звезды, — он снова использовал это странное, поэтичное сравнение, и оно вдруг сделало алгебру... почти красивой.

Я кивнула, все еще не решаясь посмотреть ему в глаза.

— Да, кажется, да. Спасибо. Еще раз.

— Ничего страшного, — он откинулся на спинку стула, и его плечо почти коснулось моего. — Если что, спрашивай. Лучше уж у меня, чем у учителя. У него объяснения вызывают только желание смотреть в окно. На настоящие облака, а не на нарисованные параболы.

На этот раз я не сдержала улыбку. Маленькой, едва заметной. И, украдкой взглянув на него, поймала ответную — такую же сдержанную, теплую, настоящую. На мгновение в классе, полном шорохов и голосов учителя, не было никого, кроме нас двоих и чистого листа бумаги, испещренного формулами, которые вдруг обрели смысл.