Не спасай меня

Пэйтон провел меня еще на несколько шагов вперед.

— Можно открывать глаза, — его голос прозвучал прямо над ухом, тихо и с торжественной нотой, которую я в нем раньше не слышала.

Я послушно разлепила веки. И сразу же отпрыгнула назад, инстинктивно вцепившись ему в рукав. Прямо перед носками моих ботинок земля обрывалась в темноту, глубокую и непроглядную.

— Ох, — вырвалось у меня, и страх тут же сменился привычной бравадой. — А ты что, Пэй, решил избавиться от меня старым дедовским способом? Свел к обрыву, сделал вид, что покажешь что-то эдакое, а сам — раз! — и не удержал?

Он не засмеялся. Только мягко высвободил рукав и сказал, и в его голосе снова была эта странная, тихая уверенность:
— Подними глаза вверх, Лиззи.

Я подняла. И рот мой сам собой приоткрылся. Все шуточки, весь сарказм, весь этот мой привычный панцирь, который я испытывала при виде мурмаера — разом испарились, унесенные ночным ветерком, долетевшим сюда, на вершину этого забытого богами холма.

Небо.
Оно было не черным. Оно было густо-фиолетовым, бархатным и бездонным. И оно все было усыпано звездами. Не привычными редкими точками, пробивающими городскую смоговую завесу, а сокровищами, рассыпанными щедрой, безумной рукой.

Миллионы, миллиарды алмазных искр. Они сверкали, мерцали, переливались холодным серебром и теплым золотом. Млечный Путь раскинулся поперек небосвода не бледной дымчатой полосой, а яркой, звездной рекой, струящейся между берегами из темноты. Казалось, если прислушаться, можно услышать ее немое, величественное течение.

Я стояла, запрокинув голову, и чувствовала, как у меня кружится голова — не от высоты под ногами, а от этой бесконечности над макушкой. Дыхание перехватило. Восторг, чистый и детский, поднялся из самой глубины, сжал горло и выстучал виски. Это было неописуемо красиво. Это было больше, чем красота. Это было чудо.

Но это не главное. Главное отсюда видно весь город, который переливался в разные оттенки.

Я не знала, сколько простояла так, завороженная. Но в какой-то момент инстинктивно, все еще не отрывая взгляда от звездной россыпи и города, я повернула голову к Пэйтону. И поняла, что он смотрел не на небо.
Он смотрел на меня. Все это время. Его лицо, освещенное снизу слабым отсветом далекого города, а сверху — этим фантастическим звездным светом, было серьезным и каким-то... открытым.

В его глазах я увидела отражение того же немого восторга, но смешанного с чем-то еще. С ожиданием? С надеждой? Он следил за каждой моей эмоцией, словно боялся пропустить мгновение.

— Пэй... — мой голос прозвучал сипло, почти шепотом. — Это... Как ты нашел это место?

Он медленно перевел взгляд на небо, давая мне передышку от этого пристального внимания.

— Случайно. Года три назад. Уехал просто кататься, заблудился на этих проселочных дорогах. Забрался сюда, чтобы сориентироваться. И застрял до ночи. А когда стемнело... — он сделал паузу, и я услышала, как он сглатывает. — Ну, ты сама видишь. С тех пор иногда приезжаю. Когда нужно... подумать. Или просто побыть.

— Я понимаю, — выдохнула я, снова глядя вверх. — Здесь думается, что все наши проблемы... они такие мелкие. Пылинки в этой... в этой вечности.

— Или наоборот, — тихо сказал он. — Кажется, что они — часть чего-то большего. Звезды же не просто так. Они где-то там горят, светят, даже если мы их не видим. И наши мелочи... может, они тоже для кого-то светят. Или должны.

Я рискнула снова посмотреть на него.

— Философствуешь, Мурмаер.

Он наконец улыбнулся, уголки его глаз сморщились.

— Прости. Это место так действует. Вытаскивает наружу всякую дребедень, которую обычно стыдно показывать.

— Это не дребедень, — возразила я искренне. И добавила, уже сама удивляясь своим словам: — Спасибо. Что привез меня сюда. Что показал... это.

Наши взгляды встретились и сцепились в темноте, и в его глазах что-то вспыхнуло — ярче любой из звезд над нами. Он хотел что-то сказать. Я видела, как формируются слова на его губах. Но он только кивнул, снова став немногословным Пэйтоном.

— Всегда пожалуйста.

Больше мы не говорили. Не было нужды. Я перевела взгляд на звезды, снова позволив их холодному, ослепительному сиянию поглотить меня целиком. Восторг накатывал новой волной, теплой и сладкой, смешиваясь с тихим, новым, еще не осознанным трепетом где-то глубоко внутри.

Я смотрела в бесконечность, чувствуя рядом его плечо, и думала, что даже если сейчас рухнет земля под ногами, я едва ли это замечу.

***

Спустя полтора часа, когда ноги застыли, а шею свело от постоянного запрокидывания головы, Пэйтон мягко коснулся моего локтя.

— Пора, — сказал он, и слова его, такие простые, прозвучали в ночной тишине как ритуальное заклинание, завершающее что-то важное.

Я лишь кивнула, не в силах возразить. Последний раз окинула взглядом ослепительный, бесшумный небосвод с городом, будто стараясь запечатлеть его в памяти навсегда, и развернулась, чтобы идти за ним по тропинке назад, к призрачным контурам его машины.

Мы шли молча. Тишина между нами была густой, насыщенной, но, что поразительнее всего, — не неловкой. Рядом с Пэйтоном Мурмаером тишина обычно была напряженной, колючей, поводом для очередной язвительной шутки, чтобы ее разбить. Но сейчас она была иной.

Мягкой. Как теплый плед после долгого пребывания на холоде. Я изредка поглядывала на его профиль, освещенный теперь только редкими лунными лучами, пробивавшимися сквозь сосны. Он был задумчив и спокоен. И я удивилась сама себе — тому, что мне не хочется эту тишину нарушать. Что мне в ней хорошо.

Мы доехали до города в том же молчании. Оно заполнило салон, стало нашим общим коконом. За окном проплывали знакомые улицы, вспыхивали и гасли фонари, но все это казалось плоской декорацией после той живой, дышащей глубины, что осталась за нашими плечами.

Я откинулась на подголовник и позволила себе не думать. Не думать о завтрашнем отчете, о неотвеченных сообщениях от девочек, о надоевшем всём. Я просто вытащила телефон, увидела на экране десяток уведомлений, и, не читая, нажала на кнопку выключения. Экран погас, отразив на мгновение мое уставшее, но странно умиротворенное лицо. Мир подождет до завтра.

Машина мягко остановилась у моего дома.

Я потянулась за сумкой, уже собравшись произнести обычное формальное «спасибо», как за что-то дежурное, но мой взгляд случайно встретился с его — в полумраке салона. Он уже смотрел на меня. Не в сторону, не на руль, а на меня. И в этом взгляде не было ни насмешки, ни привычной отстраненности. Он был... подведением черты. Тихим, но окончательным.

— Пока, Элизабет Харпер, — сказал он.

— Пока, Пэйтон Мурмайер, — так же тихо и серьезно ответила я.

Я вышла из машины. Не оглядываясь, пошла домой, чувствуя на спине свет фар и, как мне казалось, его взгляд. Только когда я услышала мягкий рокот отъезжающего двигателя, я позволила себе обернуться. Красные огни задних фонарей таяли в темноте, растворяясь в городской ночи.

Я вошла в дом. Тишина здесь была уже другой — пустой, домашней. Но внутри меня все еще пели звезды. И эхом отдавались два простых слова, сказанных в темноте салона, которые вдруг показались важнее любых громких признаний.
Что человек, которого я недолюбливала, сегодня ненадолго перестал быть для меня просто «тем парнем», а стал кем-то, кто показал мне кусочек вечности и впервые за долгое время.. мне не хотелось уходить, а хотелось остаться в вечности прожив самую лучшую жизнь.