Не спасай меня

Сорок минут в машине с Пэйтоном Мурмаером – и я чувствовала себя натянутой струной. Сначала я терпела, сжимая пальцы на коленях и глядя в темнеющее за окном поле. Потом не выдержала.

— Сколько еще ехать?

— Неопределенно, — ответил он, не отрывая взгляда от дороги. Уголок его рта дрогнул.

— И что это значит? Это не ответ!

— Это самый честный ответ. Зависит от трафика, погоды, желания вселенной и настроения этой, как ты там назвала? Кареты? — он похлопал по рулю своей машины, которая в ответ вздохнула сиплым гулом двигателя.

— Ужасно. Просто ужасно. Я уже все извилины изворотила, пытаясь понять, куда ты меня везешь. Это что, месть за то, что я закинула мяч в чужие ворота?

Он наконец-то бросил на меня быстрый взгляд, и в его серых глазах мелькнула искорка.

— Харпер, если бы я мстил тебе за бросок мячом в чужие ворота, мы бы уже давно сидели в кафе и ты бы пила самый горький в мире кофе, пока я рассказывал бы тебе скучнейшие факты о размножении мхов. Это было бы куда изощреннее.

Я фыркнула, но невольно представила эту картину. С ним такое возможно. Он был непредсказуем, как этот проклятый путь, который все не кончался. Мы свернули с трассы на грунтовку, машину начало подбрасывать на колдобинах.

— Ладно, признавайся, — сказала я, хватаясь за поручень. — Ты везешь меня в тайное убежище супергероев? Или в логово контрабандистов? Ты же не выглядишь как контрабандист. Хотя, кто их знает, как они выглядят.

— Я выгляжу как аспирант-биолог, у которого завтра дедлайн по статье, а он вместо этого везет болтливую искусствоведку в лес по непонятной даже ему самому прихоти, — парировал он. — И знаешь, это довольно точное описание.

— Болтливую? — возмутилась я. — Это я болтливая? Ты за все сорок минут не проронил ни слова, кроме «пристегнись» и «неопределенно»! Я просто пыталась разговорить тебя из гуманитарных побуждений. Чтобы ты не одичал окончательно в своей лаборатории среди пробирок. Я уже поняла что твой любимый урок биология!

— О, как трогательно, — протянул он, притормаживая. Вокруг уже не было полей, только темная стена деревьев по обеим сторонам дороги. Он заглушил двигатель.

Наступила тишина, густая и полная ночных лесных звуков. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он вышел, и я, сделав глубокий вдох, последовала за ним.

Холодный воздух ударил в лицо. Я огляделась. Никого. Только черные силуэты сосен, упирающиеся в сине-фиолетовое небо, редкие звезды и наша одинокая машина, похожая на брошенную игрушку.

— Ну что, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты хочешь меня убить? Здесь идеальное место. Ни свидетелей, ни следов.

Пэйтон, который закуривал у капота, закашлялся, задохнувшись от дыма и, кажется, смеха.

— Убить? Лизи, будь я серийным убийцей, я бы начал с кого-то менее... раздражающего. Ты бы замучила меня в загробной жизни своими вопросами: «А почему именно топор? А почему не пила? А как ты выбирал место? А по фен-шую ли это?». Слишком энергозатратно.

Я не смогла сдержать улыбку, но она быстро сошла с лица, когда он, потушив недокуренную сигарету, двинулся к краю дороги, где угадывалась узкая тропинка.

— Пойдем, — бросил он через плечо.

— Куда? Туда? В эту... тьму? Пэйтон, нет. Я не пойду. Я боюсь.

Честное слово, это уже слишком. Темно, холодно, пахнет хвоей и сыростью. А впереди – непроглядная чаща.

Он обернулся. В полумраке его лицо было почти неразличимо, только силуэт.

— Ты же со мной, — сказал он просто, без пафоса, как констатируя факт.

— И что с того, что с тобой? Ты, может, и знаешь, как отличить базидиомицет от аскомицета, но от медведя это нас не спасет!

— Во-первых, медведи здесь не водятся. Во-вторых, аскомицеты куда интереснее. И в-третьих, — он сделал шаг ко мне, и теперь я разглядела его усмешку, — ты больше похожа на человека, который победит медведя сарказмом. Идем, трусишка.

Он назвал меня трусишкой. Это задело. Я, стиснув зубы, пошла за ним, спотыкаясь о корни.
Ладно, Мурмаер. Ладно. Посмотрим, куда ты меня заведешь.

Мы шли вглубь леса минут десять. Я ныла. Безбожно.

— Сколько еще? У меня уже ноги мокрые. Я, кажется, наступила в лужу. А может, это не лужа? Пэйтон, я слышала шорох. Это ты? Ты уверен насчет медведей? Мне кажется, или здесь стало еще темнее?

Он шел впереди, уверенно, будто днем, лишь изредка придерживая ветку, чтобы она не хлестнула меня по лицу.

— Лизи, если бы каждый редкий вид гриба в этом лесу мог говорить, он бы уже умер от твоего голоса. Расслабься. Природа — она не кусается. Если ее не провоцировать.

— Я не провоцирую! Я выражаю обоснованную тревогу!

Он невыносим. Спокоен, как скала. И это бесит.

Внезапно он остановился так резко, что я едва не врезалась в его спину.

— Так. Закрой глаза.

Я отшатнулась.

— Что? Нет. Зачем? Это твоя финальная злодейская реплика перед тем, как столкнуть меня в овраг?

Он вздохнул, и в этом вздохе было столько театрального страдания, что мне стало смешно.

— Харпер. Доверься мне на тридцать секунд. Если я попытаюсь столкнуть тебя в овраг, ты, по своему обыкновению, начнешь читать лекцию о геоморфологии оврагов и отвлечешь меня. Глаза закрывай.

В его тоне не было шутки. Была какая-то... напряженная серьезность. Любопытство пересилило страх.
Черт с тобой, Мурмаер. Но если это розыгрыш...

— Ладно, — сдалась я. — Но если я увижу хоть намек на овраг, я лично посвящу тебя в геоморфологию. Болевыми приемами.

Я плотно закрыла глаза. Мир погрузился в темноту, звуки стали острее: наше дыхание, шелест листьев, далекий крик ночной птицы.

Потом его пальцы осторожно обхватили мою руку. Его ладонь была теплой и шершавой, контрастируя с холодным воздухом.

— Идем, — тихо сказал он и потянул за собой. — Шагай осторожно, здесь ровно.

Я позволила ему вести себя, чувствуя себя нелепо и уязвимо. Каждый шаг в слепую заставлял сердце биться чаще. Под ногами хрустели хвоя и ветки, иногда я поскальзывалась, и он тут же крепче сжимал мою руку, поддерживая.
Куда? Ради чего все это? Что он хочет мне показать?