Не спасай меня

Холод скамейки уже перестал быть просто дискомфортом — он стал частью моего состояния. Я впитывала им свое разочарование. Смотрела, как Авани и Райли, раскрасневшиеся и счастливые, выписывают на льду восьмерки. Их смех долетал до меня обрывками, смешиваясь с музыкой и общим гулом. Внутри было тепло от их радости, но снаружи — пронизывающая пустота наблюдателя.

Именно в этот момент я увидела его тень, упавшую на лед передо мной. Длинную, уверенную. Не оборачиваясь, я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от холода, а от раздражения.

— Надоело быть статуей?

Голос Пэйтона Мурмаера прозвучал ровно там, где я его и ожидала — прямо за моим левым плечом. Он умудрялся всегда появляться бесшумно, словно материализуясь из самого воздуха, которым я дышу.

Я медленно подняла на него взгляд. Он стоял, засунув руки в карманы темных джинсов, в простом свитере, из-под которого виднелся воротник рубашки. Ни шапки, ни перчаток. Как будто декабрьский холод был для него лишь легким бризом.

— Я не статуя. Я зритель, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и холодно, как лед под коньками.

— Зрелище, прямо скажем, так себе, — он кивнул в сторону катка. — Можно увидеть то же самое в любой рождественской комедии. Пойдем, прогуляемся. Покажу одно место.

Мое сердце сделало странный рывок — не от его предложения, а от наглости, с которой оно было сделано.

— Я никуда не пойду, — сказала я, скрестив руки на груди, хотя под свитером уже похолодело. — Я жду девочек. И вообще, мы не настолько знакомы для прогулок, Мурмаер.

Он присел на корточки рядом со скамейкой, оказавшись на одном уровне со мной. Его темные глаза изучали мое лицо с таким вниманием, что мне захотелось отвернуться.

— Знакомы ровно настолько, чтобы я знал, что ты сейчас ненавидишь свою травму и весь этот каток, но слишком горда, чтобы в этом признаться, — произнес он тихо, так, чтобы слова были только для меня. — А ты знаешь, что я терпеть не могу скуку. И что у меня хорошая машина. Видишь, у нас уже есть точки соприкосновения.

— Это не точки соприкосновения, это констатация очевидного, — парировала я, чувствуя, как под его взглядом тает мое хладнокровие. — И я не скучаю. Я... наблюдаю.

— За Авани, которая вот уже пятую минуту пытается сделать пируэт и падает на одно и то же место? — он усмехнулся. — Это не наблюдение, это издевательство. Пойдем. Я не укушу. Если, конечно, не спровоцируешь.

Его шутка была плоской, но в ней была та самая дерзость, которая заставляла мое сердце биться чаще — от злости, конечно. Только от злости.

— Я не хочу, — повторила я, глядя прямо в его глаза.

Он вздохнул преувеличенно-театрально и поднялся.

— Знаешь, что я в тебе всегда замечал, Харпер?

— Что? — вырвалось у меня против воли.

— Ты говоришь "нет", даже когда глаза кричат "а что если?".

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам.

— Ты ничего не понимаешь в моих глазах.

— О, понимаю. Понимаю, что ты сейчас разрываешься между желанием остаться верной своей скамейке и чертовским любопытством. И знаешь что? — он наклонился чуть ближе. — Скамейка никуда не денется. А возможность увидеть город так, как его вижу я — она только сейчас. Так что решай. Останешься тут замерзать в роли болельщицы... или сделаешь что-то не по плану.

Это было низко. Он играл на моей тайной жажде спонтанности, которую я всегда прятала под слоями расписаний и обязательств.

Я посмотрела на каток, на девочек, которые и не заметили бы моего отсутствия. Потом — на его выжидающий взгляд.

— Ладно, — выдохнула я, поднимаясь. Словно не сама приняла это решение, а кто-то другой произнес его за меня. — Но ненадолго. И если это будет что-то глупое...

— Обещаю, будет очень умно, — перебил он, и в его глазах вспыхнула та самая искра, которая всегда предвещала неприятности.

Мы шли к парковке в тяжелом, натянутом молчании. Я чувствовала на себе взгляды — не то чтобы много, но достаточно, чтобы понимать: появление Элизабет Харпер с Пэйтоном Мурмаером не останется незамеченным. Его черная Audi стояла на самом краю, будто сторонилась других машин.

— И снова твоя карета, — пробормотала я, останавливаясь у пассажирской двери.

— Боишься? — спросил он, открывая дверь со своей стороны. — Напомню, я уже возил тебя домой после вечеринки, когда ты подвернула ногу. Доставил в целости и сохранности.

— Я была не в себе из-за шока! — огрызнулась я, чувствуя, как вспоминается тот унизительный момент, когда я орала в его машине. — И не "боюсь". Просто не вижу удовольствия в твоем лихачестве.

— Я вожу аккуратно, когда мне не мешают пассажиры с предубеждениями. — он сел за руль и завел двигатель. Мягкий, почти неслышный рык. — Садись, Харпер. Или мы тут и останемся — ты снаружи, я внутри. Довольно символично, но малопродуктивно.

Сжав зубы, я скользнула на кожаное сиденье. Тепло от системы обогрева обняло меня, контрастируя с холодом, который я принесла с собой. Салон пахло кожей, свежим кофе и чем-то еще — его одеколоном, древесным и холодным, как зимний лес ночью.

Мы тронулись. Город поплыл за окном — огни, тени, мигающие витрины. Я смотрела на свои руки, сжатые на коленях, чувствуя каждое движение машины, каждый его взгляд, брошенный в мою сторону.

Тишина становилась невыносимой.

— Так что, — наконец произнес он, свернув на набережную. — Как поживает мир образцовой ученицы и общественной активистки? Не надоело еще спасать мир хорошими оценками?

Я повернулась к нему, чувствуя, как закипает раздражение.

— А как поживает мир циничного наблюдателя, слишком крутого для школьных мероприятий? Не надоело еще притворяться, что тебя ничего не трогает?

Он коротко рассмеялся — звук был неожиданно теплым и живым.

— Боже, ты предсказуема. Как открытка. "Ой, Пэйтон, ты просто боишься чувств!" — он передразнил высокий голос, и у меня сжались кулаки.

— Я так не говорю.

— Но думаешь. На твоем лице написано: "бедный мальчик, скрывающий боль под маской сарказма". Разве нет?

Он был прав. И это бесило невероятно.

— Может, ты просто... неинтересный? — выпалила я, сама удивляясь своей резкости. — И сарказм — это все, что у тебя есть?

Мы остановились на красный. Он повернулся ко мне, и его лицо в свете фонарей было серьезным.

— А у тебя что есть, Харпер? Кроме планов, оценок и этой... идеальной маски? Что ты делаешь, когда никто не видит?

Вопрос застал врасплох. Я открыла рот, чтобы ответить что-то резкое, но слова застряли в горле. Потому что правдивого ответа у меня не было. И он это видел.

Светофор сменился на зеленый. Он тронулся, и снова повернул разговор в привычное русло.

— Ладно, не терзай себя. Все мы носим маски. Твоя просто... особенно скучная.

— Спасибо за комплимент, — пробормотала я, глядя в окно, но его слова уже точили что-то внутри. Как червь, нашедший трещину в идеальном фасаде.

Мы ехали дальше, и с каждым поворотом городские огни становились реже. Я не спрашивала, куда мы едем. Боялась, что вопрос выдаст то самое любопытство, которое он во мне учуял. И сидела в тепле его машины, в этом коконе из запахов кожи и его дерзости, чувствуя, как что-то старое и привычное во мне дает трещину. И не знала — страшно это или... нет.