Шрам на сердце /kooksoo/

С той ночи все меняется. И я открываю для себя жизнь заново. Жизнь, наполненную любовью к человеку по имени Чонгук.

«Дарованный Богом» – так переводится его имя с древнееврейского. И кажется, что его мне действительно подарило само небо. Мне так легко и свободно, как никогда в жизни. Я чувствую себя счастливой, хотя и переживаю каждую минуту, что мое счастье растворится в солнечном свете.

Чонгук  не меняется сразу, не становится другим человеком за несколько часов, но я вижу, что он старается. Он отдает мне дубликаты ключей от моей квартиры, перестает вламываться в нее тогда, когда ему это удобно, не диктует мне больше никаких правил, следит за перепадами настроения, разве что шутит так же странно, но иногда – признаю! – смешно.

Единственное, что я не могу убедить его сделать, так это перестать дарить мне букеты. Сначала я думала, что он помешан на цветах, но он говорит, что помешан на мне. А еще он не забирает подарки. Хмурясь, объясняет, что если я верну их, то он будет чувствовать себя отвратительно. Бриллиантовые серьги остаются в моем доме, хотя я никуда их не надеваю. Сколько они стоят, мне и подумать страшно.

Я предлагаю ему начать все заново, как будто бы не было всего этого – цветов, звонков в домофон, напряжения, ссор, дня рождения его друга, слов Момо. Последняя, кстати, однажды звонит мне и торопливо извиняется, а после кидает трубку.

Я хочу спокойствия и уверенности. Хочу, чтобы наши отношения стали чем-то незыблемым, как горные гряды. Чонгук соглашается. Как и я, он считает, что нам нужно познакомиться заново. Мы решаем звать друг друга на свидания, и тот, кто зовет, определяет, каким будет это свидание. Это как игра, главный приз в которой – понимание. Мне важно понять этого сложного человека, к которому так сильно тянется душа. Чувствовать то, что чувствует он сам. И я надеюсь, что он тоже хочет узнать меня, понять и принять такой, какая я есть.

Но я ошибаюсь. Стабильность и спокойствие – это не про нас. Наши отношения – не ровная широкая дорога. Это извивающаяся горная тропинка, по которой нельзя идти вдвоем – только друг за другом. Это узкий серпантин: оступишься – и упадешь в пропасть. Мы постоянно на пике эмоций. Загипнотизированы друг другом. Изнеможены.

Умиротворение сменяется ревностью, страсть нежностью, злость – обожанием. Но нам это нравится. Лиса со смехом говорит, что мы оба – полные психи.

На моих свиданиях мы гуляем по моим любимым местам. Не скажу, что Чонгук в восторге от прогулок и поездок в метро – видно, что это не его формат, но не спорит со мной. Уговор есть уговор. Правда, постепенно ему начинает нравиться это, и часто он заезжает за мной, чтобы поехать в горы. Там, кстати, я окончательно убеждаюсь в том, что Чонгук  непредсказуем и измениться полностью не сможет.

Через осенний парк мы, то и дело останавливаясь для поцелуев, выходим к смотровой площадке. И когда Чонгук отходит ответить на звонок, ко мне начинает приставать какой-то парень. Я не могу от него отделаться.

– Девушка, ну может быть, все-таки познакомимся, а? – не отходит от меня он.

– Я здесь не одна, – сдержанно говорю я.

– А с кем?

– Со своим молодым человеком.

– И где же он? – смеется парень, думая, что его настойчивость может вызвать что-нибудь кроме раздражения.

Он пытается меня обнять. От него кисло пахнет пивом и дешевыми сигаретами.

– Тут, – вдруг любезно говорит Чонгук , неслышно подошедший сзади.

Его лицо искажено от ярости.

Парень оборачивается и тотчас получает удар в лицо, так, что носом у него начинает идти кровь. Размазав кровь по щеке, парень хочет броситься на Чонгука, но его удерживают друзья.

– Иди сюда, тварь! – кричит, надрываясь, парень. – Иди, я тебя на куски разделаю! Порву, с-с-скотина!

Чонгук смеется. Он не любит вызовов. И всегда готов ответить на них. Мне становится страшно – вдруг он вытащит пистолет? Вдруг он носит его с собой?

Я ощущаю его напряжение, чувствую волчье желание чужой крови и понимаю, что Чонгук может ответить на оскорбления. Физически. Поэтому, как только он делает шаг, я охватываю его торс обеими руками, так крепко, как только могу.

– Не надо, пожалуйста, – прошу его я тихо. – Давай обойдемся без драки, ну пожалуйста, пожалуйста.

Я прижимаюсь щекой к его груди, чувствуя, как она тяжело вздымается. Чонгук  успокаивается, берет себя в руки, и мы уходим. Он ужасно зол и молчит. Я пытаюсь завязать разговор, но у меня этого не получается.

– Ты можешь помолчать? – раздраженно просит он.

Я замолкаю. И начинаю обижаться, думая, что он издевается. Обещал же быть другим. Обещал... А сам...

Будто читая мои мысли, Чонгук  неожиданно разворачивает меня к себе за плечи и молча целует. Он не просит прощения, не успокаивает, он жадно наслаждается моими губами и заставляет меня наслаждаться его. Требовательно проводит по моему телу руками я знаю, что ему мешает одежда. Заставляет меня приглушенно вскрикнуть, когда его руки оказываются под моей ветровкой, пробираются под футболку и ласкают кожу. Но сам повторить мне его действия он не дает. Прерывает наш поцелуй и обнимает меня.

– Не бей из-за меня людей, – прошу я, гладя его по спине.

– Ненавижу, когда трогают мое, – запускает он пальцы в мои волосы.

И тогда я понимаю, что мне это нравится. Нравится его непостоянство, смена настроений, требовательность в ласках, которые пока еще совсем невинны.

Сам Чонгук  приглашает меня в рестораны, клубы и боулинги. Ему нравится роскошь и статусность, он привык к этому и хочет, чтобы я тоже привыкла.

«Я прививаю тебе вкус к хорошему», – говорит Чонгук . Однако однажды, в один из последних теплых сентябрьских дней, он отвозит меня за город на пикник, и мы встречаем прекрасный закат. Для него это настоящий прогресс! Единственное, что в тот день портит мне настроение, – это его неосторожные слова о том, что пикник – подсказка Джихе. Мне не нравится, что его бывшая все еще играет в его жизни определенную роль, хотя я понимаю, что эта точка зрения эгоистична. Иногда я вспоминаю Чимина – его поступок до сих пор отзывается во мне болью, и я просто хочу забыть о существовании этого человека.

Я постоянно спрашиваю его про пистолет. Где взял, как научился стрелять. В конце концов Чонгук обещает взять меня за город, чтобы пострелять по банкам. Люди-крысы, кстати, пропали и больше не появлялись. Чон действительно разобрался с ними.

Рисую я все больше и больше. Общение с Чонгуком  подпитывает мою внутреннюю музу. Чувства к этому человеку засели в моей груди глубоко-глубоко, будто ранение из огнестрельного оружия, и вытащить их из себя я не могу. Я знаю, что это странно – встречаться с ним после столь кратковременного и бурного знакомства, но я рискую. И ставлю на кон свое сердце.

Я даже прыгаю с ним в тридцатиметровую бездну со страховочной системой и в каске. Оказывается, Чонгук  любит прыжки с высоты – роупджампинг. Это его способ получить адреналин, и он хочет приобщить к этому меня. Я сперва не соглашаюсь, но он настойчив. Обещает, что все пройдет хорошо. И в конце концов везет меня в выходные на загородный мост над рекой, где собралась куча желающих пощекотать нервы.

– Давай уедем, – говорю я, наблюдая за тем, как за перилами моста исчезает какой-то парень. Со дна бездны доносится его оглушительный крик.

– Страшно? – спрашивает Чонгук .

– Да.

– А со мной?

– Думаешь, ты бессмертный и подаришь часть своего бессмертия мне? – со скепсисом спрашиваю я, глядя на очередь.

– Нет, я думаю, что ты не захочешь мне проиграть, принцесса. Или ты слабее меня?

Чонгук  откровенно подначивает меня, и я поддаюсь. На самом деле за слоем страха прячется любопытство. Каково это – лететь с такой высоты? Что чувствуют люди, теряя опору и приближаясь к земле? Действительно ли самый запоминающийся опыт лежит за границами страха, как я где-то читала?

Мы прыгаем в тандеме. Нас обвязывают веревками, проверяют карабины. Он первым встает на перила, спиной к речной асфальтовой глади. Я с помощью парней поднимаюсь следом. Хоть я никогда не боялась высоты, мне страшно, но одновременно внутри бурлит предчувствие чего-то яркого и волшебного. Со мной рядом Чонгук, а значит, все будет хорошо.

Я верю ему. Мои руки тотчас крепко обхватывают его пояс – я знаю, что не отпущу Чонгука ни при каких обстоятельствах. Пульс зашкаливает. Где-то далеко внизу шумит речка. Я собираю все свое мужество, чтобы позорно не сбежать отсюда.

Одной рукой он обнимает меня, другой – придерживает веревку. Коротко целует в губы, шепчет: «Один, два, три», и мы летим в свободное падение. Веревки крепко удерживают нас.

Я кричу. Сначала совсем не страшно. Мыслей в голове нет. Ни одной. Только крик. Однако чем ближе вода, тем сильнее мой детский восторг. Я чувствую себя невесомой, сотканной из воздуха, восторга и нежности. И, обхватив его бедра ногами, снова кричу уже от переполняющих меня ощущений.

В какой-то момент Чонгук  умудряется поцеловать меня в губы, и это делает удовольствие от прыжка просто феерическим. Мы одно целое. Маятник. Ветер. Я чувствую себя летящей девушкой с открыток, которые Чонгук присылал мне раньше вместе с цветами. И уже в машине, когда мы, довольные, едем обратно, говорю ему:

– Теперь я поняла смысл тех открыток.

– Каких? – спрашивает Чонгук , обнимая меня.

На переднем сиденье – Оливер . Не только его водитель, но и друг.

– С моим именем и девушкой, которая стоит на краю пропасти. Сначала я думала, что ее вот-вот толкнут, но теперь уверена – вниз она прыгнет сама. Любовь – это прыжок в неизвестность.

Он тихо смеется и согласно кивает.

– А это не сон? – тихо говорю ему я.

– Не сон. – Чонгук щиплет меня за щеку. Больно. – Почему спрашиваешь?

– Кажется, будто бы все это происходит не со мной. Будто я наблюдаю со стороны. У меня это часто бывает, – поясняю я, а он прижимает меня к себе еще крепче.

Лиса говорит, что я чокнулась, и сначала относилась к Чонгуку  с подозрением – все еще помнит, как мы дрожали от страха в моей квартире. Однако, когда я их знакомлю, она несколько меняет свою точку зрения. С ней Чонгук довольно холоден, но любезен – я заранее объяснила ему, что Лиса – важный для меня человек, которого нельзя обижать. А подруга прекрасно знает, как нужно вести себя с такими, как ОН.

Втроем мы сидим в баре, и Лиса с  Чонгук довольно нормально общаются, даже шутят, и я облегченно вздыхаю – мне важно, чтобы они нашли общий язык. Отношения с Чонкугом  складываются кирпичик к кирпичику. Я хочу, чтобы наши чувства были наполнены светом, теплом и доверием. Мне кажется, это важно. Но на самом деле пока это мрак, холод волн северного моря, в котором мы тонем, и страсть.

Я хочу управлять его тьмой, как своей собственной. Хочу пробраться под его кожу. Хочу ломать его – нерв за нервом, жила за жилой, кость за костью. А потом исцелять своими руками. Это настоящие эмоциональные горки. И это делает меня живой. По-настоящему живой.

Пока у нас не заходит дальше откровенных поцелуев, от которых сносит крышу и зажигается внутри огонь желания, но Чонкуг меня не торопит. Он смакует наше притяжение, как аромат дорогого вина. И знает, что скоро выпьет меня до дна.

– Ты ведь все равно станешь моей, – говорит он мне на ухо ласково однажды вечером, когда мы лежим на диване в моей гостиной и смотрим сериал, – когда будешь готова, а до этого я потерплю.

Я только киваю, покоряясь его сильным рукам.

– Несколько недель – это не проблема, – добавляет он.

– Ты уверен, что недель? – смеюсь я.

На самом деле мне тоже хочется чего-то большего, перейти на следующую ступень отношений, но я осторожна. Я безумно хочу его, но, наверное, я мазохистка – мучаю себя и его заодно. Мы столько раз были на грани, но каждый раз я находила в себе силы встать, поправить задранную одежду, застегнуть пуговицы и отдышаться.

– Конечно, – отвечает без запинки Чонгук. Ты дольше не выдержишь.

– Уверен? – лукаво смотрю на него я, вставая.

В моих затуманенных глазах он красив, слишком красив. И любим – в том, что я все же его люблю, я убеждаюсь довольно скоро, но стараюсь молчать об этом. А он повторяет раз за разом, что без ума от меня.

– Докажу, – пожимает он широкими плечами. Ты еще будешь умолять меня, чтобы я сделал это с тобой, как в эротических фильмах.

Ему откровенно смешно.

– Не буду я тебя ни о чем просить, – огрызаюсь я.

– Уверена, принцесса?

Чонгук поднимается с дивана и идет ко мне. Я от него, не сводя с него взгляда. Он плотно прижимает меня к стене, болезненно целует в губы, спускается к шее, прикусывая кожу зубами, гладит по распущенным волосам и снимает с меня футболку. Не знаю, как это происходит, – я просто остаюсь перед ним в одних домашних джинсовых шортах и лавандовых носках.

– Красивая, – шепчет он, касаясь губами ключиц и спускаясь ниже.

Лезвия режут теперь не губы, теперь они на моей груди. Это слишком острые ощущения. Невыносимо-сладкие.

Мои руки подняты над головой – Чонгук легко удерживает их за запястья своей широкой ладонью. И беззастенчиво рассматривает меня. Меня не смущает ни его взгляд, ни яркий электрический свет. Напротив, я рада, что мы имеем возможность рассмотреть друг друга.

Лезвия режут теперь не губы, теперь они на моей груди. Это слишком острые ощущения. Невыносимо-сладкие.

Мы снова целуемся, и я высвобождаю руки, чтобы стянуть футболку с него. Счет должен быть 1:1.

Чонгук позволяет мне это сделать, и, когда я впервые вижу его обнаженный торс, удивленно ахаю. Его грудь и живот перечеркивают три длинные полосы. Три пугающих шрама, какие остаются только после холодного оружия. А на крепком предплечье я замечаю заживающую тонкую рану.

– Откуда это? – потрясенно спрашиваю я.

Он молчит. Лишь улыбается.

– Драка? – спрашиваю я и закрываю глаза.

Ответа я снова не получаю.

– Страшно? – только и спрашивает Чонгук .

– Страшно, – соглашаюсь я. – За тебя. Больше не смей драться. Никогда и ни с кем. Не смей, понял?

– Иначе что? – холодно спрашивает он.

Мы оба остываем.

– Иначе я сойду с ума. Если с тобой что-то случится, – признаюсь я и дотрагиваюсь до его шрама.

– Не надо, – просит Чонгук . – Не люблю, когда их трогают.

– Больно? – со слезами в голосе спрашиваю я.

Мне безумно его жалко.

– Уже нет. Ну чего ты, принцесса? Пусть шрамы лучше будут на теле, чем на душе.

Вместо ответа я склоняюсь к его груди и целую шрам, щекоча живот волосами. А потом мы просто лежим в объятиях друг друга. Я так много о нем не знаю. Он – мой волк, северный, белоснежный. Смелый и свободный. Идущий только вперед и готовый загрызть за свое. И я медленно его приручаю.

Монстр почти перестает мне сниться, а голос демона становится глуше. Мне кажется, с появлением Чонгука моя душа выздоравливает, и я меняюсь к лучшему. Только ночью я иногда просыпаюсь в тревоге и с ощущением обреченности в груди, в которой бьется обожженное сердце.

До сих пор, когда он меня целует, мне кажется, что по губам проводят тонким серебряным лезвием. Это болезненное, хрупкое удовольствие. Мои губы искусаны и зацелованы, на шее – следы от его горячих губ, а за спиной прорезаются крылья, только не знаю, какого цвета.

До сих пор в моей комнате оранжерея. И до сих пор цветы следят за каждым моим движением.

***

Когда ты счастлив, то перестаешь замечать несчастья других. Точно так же происходит со мной. Я без остатка поглощена Чонгуком, засыпаю с мыслями о нем и просыпаюсь, тотчас хватая телефон и отправляя ему сообщение. Он мой, тысячу раз мой – так я внушаю себе, и стоит мне подумать, что мои чувства к нему – иллюзия, что на самом деле он принадлежит кому-то другому, как мне физически становится плохо.

Мой, мой, мой. Я готова шептать эти слова, как заклятие, срывая лепестки с цветов. Мой.

В день, когда нам с Чонкугом не удается встретиться из-за его занятости, мне все-таки снится кошмар, хотя я почти забыла о них. Чонгук  – мое лекарство, которое нужно принимать постоянно, не пропуская.

В этом сне я вижу себя со стороны. Я снова маленькая – мне лет семь. И очень хорошенькая, настоящий ангел – так называют меня взрослые. А еще очень самостоятельная. На моей голове два хвостика с розовыми заколочками в виде медвежат, кремовая кофточка и плиссированная синяя юбочка.

Я выбегаю из большого светлого дома, огражденного высоким зеленым забором, жуя на ходу конфету и волоча за лапу игрушечного кролика – точно такого же, с которым я засыпала в других снах. Взрослые не видят моего исчезновения, они заняты подготовкой ко дню рождения, поэтому мне можно убежать.

Я иду в тайное место, о котором знаем только мы он и я.

Это недостроенный дом за поворотом. Он огражден забором, но мы знаем, где есть лазейка. Это дело пары минут – попасть внутрь, правда, кофточка марается, но ничего страшного.

Я захожу в беззубый проем и спешу в дальнюю комнату. Здесь голые кирпичные стены, нет окон и дверей, валяются стройматериалы и разбитое стекло, однако я бывала здесь уже несколько раз, поэтому мне не страшно. Это ведь наше с ним тайное место.

Он уже ждет меня. Белобрысый улыбчивый мальчик с худыми коленками. Он старше меня и умнее. Защищает от всех мальчишек! И знает столько всего на свете! Мальчик видит меня и радостно вскакивает с кирпичей, которые сложил в своеобразный трон.

– Пришла, – улыбается он. – Родители не заметили?

– Нет. А во что мы будем играть? – с интересом говорю я. Он всегда придумывает что-то веселое.

– В больницу. Хочешь?

– Хочу!

– В больницу для животных, – уточняет он, и я радостно киваю.

И слышу тихое поскуливание. Сон прерывается змеями ползут шипящие полосы, какие бывают у неисправного старого телевизора. Не знаю, что происходит, но мне страшно. Я хочу крикнуть: «Нет, не надо, пожалуйста, не делай это! Нет, нет, нет!» – но мой голос превращается в тишину.

Когда полосы исчезают, я вновь вижу себя и белобрысого мальчика. Мы стоим и смотрим вниз. У наших ног лежит маленькое пушистое тельце, под которым расплылась лужа крови.

Я плачу. Слезы стекают по моим щекам и капают на воротник.

– Мы не смогли его вылечить. Он был сильно болен. Не плачь, сестренка, ну не плачь! – Мальчик гладит меня по волосам и вдруг резко поворачивается вправо, к окну.

Я перемещаюсь – теперь стою с той стороны окна, словно подглядываю. Взгляд у него не детский. Взрослый и очень жестокий. Он улыбается мне, и его рот полон сухой земли.

Я просыпаюсь в слезах – мне так жаль этого щенка, он был таким добрым и хорошеньким, я гладила его, носила на руках и звонко целовала в теплый влажный нос. Сидя на кровати, на которую падают лучи восходящего солнца, я реву, как ребенок, закрыв глаза ладонями, кривя рот, всхлипывая, – никто ведь не видит, а значит, можно.

Не знаю, что на меня находит, будто бы это плачу не я, а маленькая девочка внутри. Она заходится рыданиями, и я – вместе с ней. Мне так его жалко, так жалко. Вытирая слезы, я вдруг задаюсь вопросом, который уже возникал у меня, но никогда не воспринимался как серьезный.

Почему я не помню своего детства? Что со мной было? Мои сны – это больное воображение, игра теней, замурованных в моем бессознательном, или реальность? Может быть, все это было правдой? И то, что воспоминания стерлись, – работа еще одного защитного механизма – вытеснения? Мертвый щенок не выходит из моей головы. Он так скулил... Боже. «Кто-то плачет, кто-то врет. Кто не вспомнит – тот умрет!» – поет демон мстительно. Рыдания подступают к моему горлу, и я снова плачу.

Звонок телефона заставляет меня немного успокоиться. Это Матвей. Еще нет и семи, а он уже хочет меня услышать. Будто почувствовал что-то.

– Да, – говорю я.

– Что с голосом? – моментально откликается Чонгук.

– Да так, немного простыла.

– Ложь. Ты плачешь. Что случилось, принцесса?

Его бархатный голос заставляет меня прийти в себя. Демон исчезает. Я чувствую себя увереннее.

– Ничего, – отвечаю я.

– Что-то с мамой? – не отстает Чонгук .

– Да нет же, все в порядке, просто страшный сон, – отмахиваюсь я и вспоминаю, что мама совсем скоро вернется домой. Это заставляет меня улыбнуться.

– Я все-таки заеду.

– Не стоит, котенок, тебе далеко ехать, да и на метро быстрее, чем по пробкам на машине, – с теплотой в голосе говорю я. – К тому же мы встречаемся днем.

– Как ты меня назвала? – любопытствует Чонгук. – Котом?..

– Котенком, – поправляю его я и думаю вдруг, что он же сильный и смелый волк, а не беззащитный котенок. Но кто называет своего парня волком? Может быть, волчонком?

– Не нравится? Тогда будешь волчонком.

– Замечательно. Я стал животным.

– Ты же называешь меня ласково «принцесса». Я тоже хочу тебя как-нибудь называть, – болтаю я всякие глупости, чтобы забыть этот страшный сон.

Мы разговариваем до того момента, как у меня начинает звенеть будильник. Тогда я нехотя прощаюсь с Чонгуком, еще раз называю его волчонком и иду собираться.

Ощущение, что за мною следят, все не пропадает.

Я приезжаю на учебу в хорошем настроении. При свете дня кошмар тускнеет и гаснет, хотя во мне сидит уверенность, что он вернется ко мне еще не раз. Рядом моя Лиса, делится подробностями их отношений с Юнги, в которого она влюбляется все больше и больше. Неподалеку девчонки, обсуждающие научную конференцию.

Все хорошо. Плавно наступает октябрь – сухой и теплый, увенчанный стеклянным куполом неба и золотом крон. Солнце кажется апельсиновым, а октябрь подозрительно похож на май – даже пахнет так же. Росой и туманами. Травой и рассветами. И чудится, будто бархатцы пахнут, как горький вереск.

Перед началом гештальт-терапии в нашу аудиторию приходят из деканата. И следом заходит мужчина лет тридцати пяти в штатском, по которому сразу видно – он из полиции. Его взгляд цепкий и целеустремленный, и он рассматривает каждого из нас так, словно сканирует наши внутренности.

Мы не понимаем, в чем дело, удивленно перешептываемся и разом замолкаем, когда его представляют и он берет слово.

Да, это опер, его зовут Дмитрий, и он капитан, правда, фамилии его я не помню. Он сухо расспрашивает нас о Но Да Хен, которая перестала посещать университет с того момента, как мы встретились с ней на дне рождения Хосока.

Я очень хотела узнать, что с Да Хен  может рассказать мне про Чонгука , ждала нашей встречи в университете и была разочарована, когда узнала от старосты, что Да Хен уехала на море вместе с новым парнем. Правда, меня это не удивило, никого не удивило. Да Хен никогда не ставила учебу на первое место, а потом я и вовсе забыла о ней под напором рук и губ Чонгука .

Да Хен  пропала. По-настоящему. Из страны никуда не выезжала и из города тоже. Тревогу забила ее мать, с которой дочь перестала выходить на связь. Она же подала заявление в полицию. Начались поиски. Друзья, знакомые, родственники – никто не знал, куда исчезла Да Хен. Ее нет две недели. Она пропала с того самого позднего вечера, когда я ее видела.

– А что с ней? – спрашивают испуганно девчонки. – Что случилось?

– Ведется следствие. Если вы располагаете какой-либо информацией о Но Да Хен, сообщите мне, – говорит Дмитрий и диктует нам номер телефона. Затем он уходит, оставив всех в глубоком недоумении.

Как Да Хен могла пропасть? Она всегда была с нами – все четыре года. Пусть она считала себя выше других, пусть порою была высокомерной и вредной, но ведь Да Хен – живая, как она вдруг могла пропасть? Это в голове не укладывается. И думать о том, что с ней что-то случилось, не хочется.

Мне вдруг кажется, что ее больше нет. Не знаю почему, но это ужасное ощущение. Я могла быть одной из последних, кто видел ее... живой? Я передергиваю плечами – чувствую на своем затылке сладковатое дыхание смерти. Демон смеется. Его не задевает чужое горе, но радует моя печаль и мой страх.

Резко встав, я быстро иду к двери, чувствуя на себе удивленные взгляды. Я собираюсь рассказать этому Дмитрию о том, где видела Да Хен в последний раз.

Капитан внимательно меня слушает, не перебивая и сканируя хватким взглядом. Будто бы он – детектор лжи, на ходу распознающий, врет человек или говорит правду. Что-то из моих слов он записывает себе в блокнот. А когда я замолкаю, интересуется, была ли Да Хен  напугана, выглядела ли странно, просила ли о чем-либо или, может быть, что-то передавала?

– Нет, она была абсолютно обычной, – отвечаю я. – Сказала, что ее парень занят с другой девушкой, говорила про какие-то особые комнаты. И, кажется, была на него зла.

– А кто ее парень, знаете? – спрашивает Дмитрий.

– Нет. Мы же не подружки, так, случайно встретились.

Он насмешливо на меня смотрит, словно говоря: «Да, случайно встретились в таком месте».

– А что вы там делали, Джису? – спрашивает капитан.

– Приходила на день рождения друга своего парня, – отвечаю я. – Не думала, что увижу Да Хен.

Кажется, он чуть ухмыляется, благодарит за информацию и уходит.

– Извините, – говорю я ему вслед. – А Да Хен  жива?

– Идет расследование, – кидает он ничего не значащую фразу и уходит.

Про то, что Да Хен  хотела поговорить о Чонгуке, я ему не говорю. Не хочу его впутывать в это. С Чонгуком я встречаюсь через несколько часов – он приезжает за мной на машине, не на черной, а на белой, другой, и без Оливера. Я предлагала ему встретиться в парке, чтобы он не терял время, но этот человек слишком упрямый, а я слишком хочу его увидеть, чтобы спорить.

Мои одногруппницы видят, как я сажусь к нему в машину. Кто-то смотрит на меня с удивлением, кто-то с завистью. С улыбками лишь несколько человек.

«Ты сразила всех наповал, Ким! Они офигели от его тачки!» – тотчас пишет Лиса, которая, кажется, наслаждается их реакцией. Я посылаю ей веселые стикеры и отвечаю на короткий приветственный поцелуй Чонгука . Он вдыхает запах моих волос снова утверждает, что я пахну, как ванильное мороженое, и трогается с места. GPS-навигатор уже проложил самый оптимальный путь в  переулок с учетом пробок.

– Отлично выглядишь, принцесса. Так бы и зажал где-нибудь в уголке, – ухмыляется Чонгук.

– Ты тоже сегодня отлично выглядишь, волчонок, – отвечаю ему я, и он морщится, как будто я подсунула ему лимон. – Сладкий волчонок! Так бы и съела, – продолжаю я со смехом, и он морщится так, словно количество лимонов увеличили до трех. Не любит подобных сопливых нежностей. Его удел – страстные объятия, дрожь по телу от откровенных касаний и дразнящие прикосновения языка и губ.

– Ты тоже сегодня отлично выглядишь, волчонок, – отвечаю ему я, и он морщится, как будто я подсунула ему лимон. – Сладкий волчонок! Так бы и съела, – продолжаю я со смехом, и он морщится так, словно количество лимонов увеличили до трех. Не любит подобных сопливых нежностей. Его удел – страстные объятия, дрожь по телу от откровенных касаний и дразнящие прикосновения языка и губ.

– Как насчет господина? – спрашивает Чонгук. Если тебе приспичило как-нибудь называть меня, то это отличный выбор.

Сегодня моя очередь устраивать свидание. И я зову Чонгука  в галерею – мне хочется познакомить его с миром искусства. Когда он только слышит об этом, уголки его губ нервно дергаются, но он не спорит со мной. Только говорит:

– Ты мстишь мне за прыжок.

– Нет, что ты. Я не умею мстить. Я же ангел, отвечаю я.

А он спрашивает со вздохом, сколько времени мы там проведем, – до картин ему абсолютно нет дела, хотя мои он все время хвалит.

Я понимаю, что долго Чонгук  в музее не выдержит, и заранее составляю список картин, которые должна показать ему. Я хочу донести до него важность искусства, которым я занимаюсь, и мечтаю, что однажды его душа почувствует все то, что чувствую я. Наверное, это утопично, но по-другому я не могу. Максималистка же. Это хорошее оправдание для всего на свете.

Мы едем в главное здание, где находится коллекция русского искусства до начала XX века. Это будний день, толп туристов нет, и мы довольно быстро оказываемся внутри.

– Сегодня ты культурно обогатишься, – объявляю я ему, сверяясь со схемой залов на сайте музея.

– Что-то я сомневаюсь, принцесса, – задумчиво отвечает Чонгук . – Ты уверена, что мы хорошо проведем время?

– Конечно. – Я беру его за руку и уверенно веду за собой. – Мне столько нужно тебе показать!

– Можешь показать грудь, – ухмыляется он. И его взгляд останавливается на моей блузке. – Я буду смотреть на нее несколько часов подряд. А если ты дашь мне ее потрогать, возможно, испытаю катарсис.

– Что ты несешь, глупый, – смеюсь я и чувствую на себе осуждающий взгляд смотрительницы.

– Правду. Может быть, это моя мечта, – мрачно отвечает он и идет следом за мной. Сегодня я держу его за руку.

Мы не осматриваем все картины – иначе застрянем здесь надолго, но я успеваю показать Чонгуку  важные для меня полотна: «Троицу» Рублева, «Явление Христа народу» Иванова, «Утро в сосновом лесу» Шишкина, «Над вечным покоем» Левитана, «Неравный брак» Пукирева, «Богатырей» Васнецова... Айвазовского, Репина, Сурикова... Картин много, времени мало, а Чонгук  и вовсе один.

Он абсолютно нетворческий человек. Скорее человек логики и здравого смысла, заточенный на достижение результата во всем. И я боюсь, что картины оставят его равнодушным. А ведь это моя стихия, мой глоток свободы.

Лиса говорит, что характер человека можно понять по той музыке, которую он слушает, а я считаю, что гораздо глубже его можно определить по картинам, которые произвели на него впечатление.

Чонгук  осматривает знаменитые полотна сухим взглядом, слушает меня, запоминает что-то и послушно идет следом. Мне кажется, что Чонгуку все равно, однако неожиданно находится то, что ему нравится. «Апофеоз войны» Василия Верещагина. Пирамида из человеческих черепов на фоне выжженной степи, над которой вьются черные вороны. От этой картины веет жутью, жаром и правдой. Человеческой жестокости и жадности нет предела.

– Сильно, – говорит Чонгук.

– Нравится? – спрашиваю я.

– Пугает. Слишком много смертей. Ради чего? вдруг спрашивает он.

– Ради денег и власти.

– Но стоит ли оно того, Джису?

Я медленно качаю головой:

– Жизнь человека стоит гораздо больше.

Его кофейные глаза пронзают меня.

– Кто-то уносит чужие жизни и за куда меньшую цену. Нет ничего хуже, чем убийцы, безнаказанно разгуливающие по свету.

Он говорит это с таким презрением, что кажется, будто каждое слово, каждый звук пропитаны ядом.

Эти слова выворачивают меня наизнанку, и впервые за долгое время я чувствую страх и ненависть к самой себе. Я осталась безнаказанной. Зачем только я это сделала? Я вспоминаю то, что произошло три года назад, и на мгновение мне кажется, что мое лицо покрывается мелкими трещинами. Я не хочу рассыпаться вновь.

Чонгук внимательно наблюдает за мной, словно изучает реакцию.

– Что с тобой, принцесса? – вкрадчиво говорит он.

– Это так страшно, – отвечаю я, глядя в пустые глазницы скалящегося черепа на картине. – Я даже думать об этом не хочу. Идем дальше.

Еще Чонгуку неожиданно нравится живописное полотно пера Максимова «Приход колдуна на крестьянскую свадьбу». Он долго рассматривает эту картину, пытаясь уловить выражение лиц всех изображенных на ней людей, а я наблюдаю за его лицом и украдкой улыбаюсь.

– Что? – поворачивается он ко мне. – Почему ты на меня так смотришь? Я не собираюсь срывать со стены картины и бежать к выходу.

– Ты красивый, когда рассматриваешь картины, признаюсь я.

– А все остальное время урод? – приподнимает он бровь.

– Нет, но рядом с картинами ты особенно красив. Как никто на свете. Ты рассматриваешь их с видом знатока, и мне кажется, будто ты умный. А мозг – это самое сексуальное в мужчине, – лукаво говорю я.

– То есть я зря хожу в зал? – смеется Чонгук. Может быть, мне заняться шахматами и прокачивать мозг, а не тело?

– Можешь заниматься и тем и другим, – разрешаю я.

– Спасибо, принцесса. – И он обнимает меня.

Мы стоим перед огромным полотном и рассматриваем его вместе. Это непередаваемое ощущение, но отдаться полностью ему я не могу. Мою спину терзает чей-то взгляд.

А потом мы приходим в зал Врубеля. Нас встречает «Принцесса-греза», грандиозное панно в стиле модерн. Оно чудесно, но первым делом я хочу показать Чонгуку «Царевну Лебедь», мою любимую работу художника, однако он не ждет меня, а идет к «Демону сидящему». Останавливается перед ним и замирает, сосредоточенно разглядывая.

Я неслышно подхожу к нему, беру под руку и тоже смотрю на картину. Каждый раз, когда я вижу демона, сидящего, сцепившего мощные руки, в окружении цветов, то слышу рассыпчатый звон стекла, тихий шорох гаснущих звезд и чувствую холод измученной бездны.

– Я знаю эту картину, – говорит Чонгук, не сводя с нее взгляда. Мне кажется, его как магнитом тянет к этому полотну, от которого исходит сила. Ему хочется прикоснуться к рукам демона, понять, что он видит, почувствовать спиной отблески далекого красного заката.

– Неудивительно, – хмыкаю я. – Она безумно известна.

– Почему она так странно нарисована?

– Почему она так странно нарисована?

– Написана, – мягко поправляю его я. – Врубель использовал не кисти, а мастихин. Это такая тонкая стальная лопатка. Он делал крупные мазки, и кажется, будто холст соткан из кристаллов и граней.

Чонгук почему-то убирает мою руку, и его холод и меланхолия обжигают меня. Я не чувствую обиды, мне почему-то становится жаль его, и я понимаю, что еще совсем не знаю этого человека, но я хочу раскрыть его душу, вывернуть наизнанку и чувствовать его так же, как и себя.

Я обнимаю его – не могу ничего с собой поделать. Он сам вдруг напоминает мне демона, могущественного мятежника, глубоко страдающего и отрешенного. Может быть, за это я слишком сильно его люблю? Впервые, стоя у «Демона сидящего», я вдруг понимаю, что это точно любовь. Я люблю Чонгука так безудержно, что готова ради него на многое.

«С-с-смерть», – вдруг слышу я шепот спрятавшегося во мне демона. Моего демона. Он почуял собрата и смог прорваться сквозь блок сознания. «Сгинь, тварь», – думаю я про себя.

– Почему Врубель часто писал демонов? – все так же не отрывая взгляд от картины, задумчиво спрашивает Чонгук. – Я слышал, что в конце жизни он сошел с ума. Они завладели им? Он стал одержимым?

– Глупости, – отмахиваюсь я. – Любому художнику хочется на сто процентов проработать какой-либо образ, и это обычное дело – возвращаться к этому образу несколько раз. А что касается его психического состояния... Он был болен сифилисом, а эта болезнь поражает нервную систему.

– То есть никакой мистики?

– Никакой, – отвечаю я.

– А как же легенда о мастере, продавшем душу дьяволу? – спрашивает Чонгук.

– Это всего лишь легенда. Ты бы продал свою душу? – задаю я странный вопрос.

– Я уже продал, – не менее странно отвечает он.

Блеск в глазах тускнеет. Какое-то мгновение он остается серьезным, потом смеется. Его шутки на эту тему мне не нравятся.

– А ты бы продала?

– Для чего? – тихо спрашиваю я.

– Чтобы стать счастливой.

– Без души? – усмехаюсь я. – Это как?

– Действительно, – снова становится смешно Чонгуку. – Как же? Так или иначе, у многих уже давно нет души. Вместо нее сидят эти самые демоны.

Демон, заточенный в глубинах моей души, согласился бы с ним. Но он больше не смеет вылезать наружу. А мне в голову вдруг приходит странная мысль. Что, если дело в том, что он чувствует демона, сидящего в Чонгуке, и просто боится его?

Я по-новому смотрю на своего парня. Оценивающе. Пытаюсь уловить присутствие его демона – вдруг получится? Но ничего не вижу. Наверное, я ошибаюсь. Такой, как мой Чонгук, изведет даже демонов. Он ловит мой взгляд.

– Что? – спрашивает Чонгук, чуть приподняв бровь.

– Ты подкинул мне интересную идею. В каждом из нас есть свой демон. И Врубель предлагает нам посмотреть не на его демона, а на своего. Демона внутри себя.

– Абсолютно верно, – раздается вдруг за нашими спинами знакомый мужской голос. – Это не абстрактная злая сила, это мятежный дух. Воплощение бунта.

Внутри все обрывается. Кровь становится густой ртутью. Сердце – осколком метеорита. Голос, который я клялась никогда не забывать, возвращается в мою жизнь. Мы оборачиваемся и видим молодого мужчину лет двадцати семи. Среднего роста, хрупкий, одухотворенный. Его льняные волосы собраны в низкий хвост, на тонком лице двумя звездами сияют темно-васильковые глаза, на узких губах играет полуулыбка.

На нем широкий джемпер и штаны цвета марокканской ночи – такого же цвета, как и одеяние демона. Случайность ли это? Не знаю. Он улыбается шире – светло и радостно, будто мы его старые друзья. А я и шевельнуться не могу. Смотрю на него как приговоренная, и внутри все крутит и плавится. Ртуть обжигает вены. И каждая звезда, которую я зажигала в себе, как свечи, все эти долгие три года, гаснет. Одна за одной.

Нет, только не он. Пожалуйста, я умоляю, только не он. В моей голове звучат колокола. Мрачно, торжественно, все громче и громче.

– Врубель говорит, что демона путают с чертом и дьяволом. А знаете, как переводится «демон» с греческого? «Демон» – значит бог, дух, божественное определение. – Он подходит к нам все ближе и ближе, и мне становится все хуже и хуже. – Это следующие после самих богов. Это олицетворение вечной борьбы человеческого духа, который не в состоянии усмирить свои страсти. Неповторимый, притягательный демон сидит не напротив нас. Он сидит внутри. – Васильковые глаза смотрят на меня так мягко и улыбчиво, что мне становится дурно. На шею накинута удавка, сотканная из ужаса, и она душит меня. – Мы все демоны. Только не все хотят признавать это. Добрый день, – наконец говорит этот человек и протягивает руку Чонгук.

– Здравствуй, Габриэль. Не ожидал тебя здесь встретить.

Чонгук уверенно пожимает его руку, а я, делая шаг в сторону, теряю сознание. Вот как его зовут. Габриэль.

Я остаюсь во мраке и слышу, как хлопают крылья падшего ангела. Слышу его ласковый грустный голос: «Просто выбери – от твоего выбора зависит человеческая жизнь. Ты должна сделать выбор, Джису. Это только твой выбор, милая, только твой. Видишь, легко стать убийцей. Не плачь, пожалуйста, иначе я буду плакать вместе с тобой». И слышу, как затихает море в моих запястьях.

Мне невыносимо больно. Страшно. Только бы Чонгук ничего не узнал. Только бы... Только...

И мрак взрывается.