Глава 22. Кирилл.
Пить в одного - затея, изначально обреченная на грандиозный провал. Во-первых, алкоголь, как в бездонную бочку, льется исключительно в тебя; во-вторых, рядом нет ни одного адекватного друга, который выбил бы телефон из рук и уберег от гениальных пьяных идей; в-третьих, на утро ты расплачиваешься не только диким похмельем, но и выжженной дотла моралью.
Я тупо смотрю на экран смарта, перечитывая свои ночные сообщения Эльвире, и с глухим стоном стираю ладонью лицо, словно пытаюсь стереть этот позор. Блять. Дно пробито с невероятным грохотом. Чтобы я еще раз решил лечить стресс коньяком в формате соло? Да ни в этой жизни.
Продрал закисшие глаза я только к одиннадцати. Поплелся в ванную, бросил взгляд в зеркало и искренне охуел. Оттуда на меня смотрел кто-то средний между спившимся бомжом с Казанского вокзала и восставшим из ада зомби. Лицо такое, словно по нему ночью дрифтовал каток. Веки опухли так, что глаз почти не видно, на лбу прорезались новые борозды, а амбре перегара в воздухе стояло такое густое, что им можно было травить комаров. Докатился ты, Савин. Восхитительный образ для солидного генерального директора.
Попытался привести себя в божеский вид ледяным душем и литрами кофе, но суровому мужику консилером синяки не замазать - последствия ночного авто-турне по Питеру отпечатались на лице намертво. Теперь даже удивляюсь, как я умудрился не собрать ни один столб на своей Камаро.
Из пучины похмельной экзистенциальной тоски меня вырвал бешено вибрирующий телефон. На экране - номер начальника IT-отдела. В груди противно екнуло. Блять, что у них там еще могло рухнуть за эти полдня?!
Хватаю трубку, параллельно пробегая глазами по сообщениям от Ника. Похмелье как рукой снимает. Внутри мгновенно вспыхивает, словно напалм, чистая, концентрированная ярость. Какой-то бессмертный утырок решил слить данные, пустить репутацию моей компании по бороде и выйти сухим из воды?! Трижды «ха!». Не на того нарвался, ублюдок. Реактивно впрыгиваю в строгий костюм - свою непробиваемую броню - и пулей лечу в офис.
Из-за пробок я ворвался в здание только после обеда. Слава всем корпоративным богам, парни в IT у меня сидят зубастые - утечку локализовали, дыры перекрыли. Но осталась одна ма-а-аленькая деталь: найти и уничтожить крысу.
Широким шагом меряю коридоры и вдруг замираю. Навстречу идет Эльвира. Мы пересекаемся взглядами ровно на доли секунды. Внутри меня взрывается коктейль из эмоций: дикое переживание за нее, съедающее изнутри чувство вины и отчаянное желание затащить ее в кабинет, запереть дверь и поговорить по душам. Но сейчас просто не время. Над компанией висит дамоклов меч кризиса. Назарова, словно почувствовав мои метания, резко мазнула по мне холодным, стеклянным взглядом и отвернулась, как от пустого места. Я лишь глухо выдыхаю сквозь стиснутые зубы и скрываюсь в своем кабинете.
С порога бью по селектору, вызывая Софию, которая к этому времени должна была свести все кризисные отчеты. В ответ - тишина. Выглядываю в приемную. Пусто. Стол девственно чист. Раздраженно цокаю языком, пятерней зачесываю волосы назад и возвращаюсь к себе. Благо флешка с выгрузкой лежит на столе. Подключаю ее к ноуту, открываю сводки и чувствую, как начинает холодеть спина. Показатели рухнули так, словно им перерезали тормозные тросы.
Экстренный сбор всех отделов. Стою в центре конференц-зала. Лицо - гранит, голос - металл. Включаю презентацию и начинаю диктовать антикризисную стратегию.
- Главное правило на ближайшие часы - никакой паники. Дыры залатаны, архитектура клиентских данных в безопасности. Ваша задача сейчас: сесть на телефоны, связаться с каждым заказчиком и вылизать их так, чтобы они поверили, что всё идет строго по плану, без сучка и задоринки.
Жестко и без воды прохожусь по новой системе безопасности. Люди сидят прибитые, активно скрипят ручками в блокнотах. В воздухе висит такое густое напряжение и усталость, что его можно резать бензопилой. Ничего. Прорвемся. Сейчас нельзя давать слабину. Нужно свести потери к минимуму, чтобы потом разогнаться и ударить в ответ.
Для профилактики обвожу зал тяжелым, свинцовым взглядом и бросаю: если виновный сидит в этом помещении - ему выгоднее прийти ко мне с повинной до вечера. Потом пощады не будет.
Разгоняю всех по рабочим местам. Кивком подзываю к себе начальника IT.
- Ник. Перелопатьте все камеры от входа до туалетов. Найдите мне эту крысу, хоть из-под земли выкопайте, - говорю жестко, с явной угрозой в голосе.
- Уже в процессе, Кирилл Витальевич, - он заминается, нервно поправляя очки. - На ночных камерах проходной засветилась София Романовна...
Он повисает в секундной паузе и добавляет:
- И отсканировалась она на выход только через час.
Повисла звенящая тишина. Я чувствую, как мои пальцы сами собой сжимаются в кулаки с такой силой, что ногти болезненно впиваются в кожу. Челюсть сводит до скрежета зубов. София. Тихая мышка София. Вот же сука... Если это реально она подложила нам свинью, то такой изощренной двуличной мрази я еще не встречал. Волна слепой ярости затапливает горло, руки чешутся найти эту дрянь и задушить ее проводом.
Но моя ярость мгновенно крошится в пыль, едва мой взгляд натыкается на Назарову у выхода из зала. Господи. Она же белее больничной стены. На лбу блестит мелкая испарина, и то, как Яся напряженно поддерживает ее за талию, кричит о том, что Эля едва держится на ногах. У меня внутри всё болезненно обрывается. Она перехватывает мой встревоженный взгляд и тут же инстинктивно выпрямляет спину, натягивая маску гордой непробиваемости. Боже, ну что за упрямый ребенок...
- В общем так, Ник, - бросаю я айтишнику, не сводя глаз с Эли. - Наройте на Савельеву всё, вплоть до ее детской медкарты. И найдите ее. Хочу, чтобы она стояла на коленях в моем кабинете.
Никита растворяется в воздухе. Я дергаюсь вперед, чтобы догнать девчонок, но телефон в кармане издает резкий писк. Сообщение. От отца. «Я уже в курсе. Жду звонка». Сука! Секретная служба бати работает быстрее интернета. Я тяжело, с надрывом вздыхаю, растирая переносицу, и поворачиваю обратно, скрываясь в своем кабинете, как в бетонном бункере от радиации.
Следующие полтора часа - чистейший производственный ад. Заваливаю себя работой по самое горло. Тяжелый, вязкий разговор с отцом (который, к его чести, накидал пару железобетонных схем спасения), потому что гребаные показатели продолжают ползти вниз. Это может загубить на корню всё, что мы успели построить.
Потом - персональный обзвон самых истеричных VIP-клиентов, которых пришлось успокаивать и клясться, что их проекты под броневым колпаком.
Когда последняя трубку была повешена, я швырнул телефон на стол и с размаху откинулся в кресле, уронив голову на спинку. Полная, беспросветная жопа. Может, реально нагуглить адрес потомственной ведьмы? Какой-то черт явно сглазил меня, потому что эта черная полоса уже больше похожа на взлетную.
С шумом выдыхаю, ослабляю узел галстука, привожу себя в подобие нормального человека и решаю: с меня хватит. Иду проверить Назарову, ее полумертвый вид не шел у меня из головы всё это время.
Тихо, стараясь не спугнуть, приоткрываю дверь ее кабинета. Она лежит на диванчике. Свернулась в комочек, почти с головой закутавшись в флисовый плед. Я хмурюсь, в несколько шагов пересекая комнату. До меня доносится ее хриплое, прерывистое дыхание и тихий, сухой кашель. Ее мелко, болезненно трясет. Моя рука сама, на чистом инстинкте, тянется к ее лицу. Осторожно отвожу прилипшую влажную прядь волос с ее лба и... столбенею. Меня словно током прошибает.
Да об нее спички зажигать можно! Она просто горит! Блять!
- Эльвира... Эль... Элечка, ты меня слышишь? - я падаю перед диванчиком на корточки, придвигаясь почти вплотную. Реакции - ноль. Только слабое, неосознанное мычание сквозь стиснутые зубы и надрывный свист в груди. - Черт. Черт!
Меня, 35-летнего сурового мужика, который собаку съел на бизнес-кризисах, накрывает липкая, первобытная, неконтролируемая паника. Рациональное мышление просто вышло в окно и с грохотом захлопнуло раму. Я не имею ни малейшего понятия, что делать с больным человеком на грани кипения.
Срываюсь с места и пулей, едва не высадив дверь плечом, лечу к кабинету Винсент. Врываюсь внутрь, напрочь забыв о таких нежностях, как стук. Яся сидит за компом и при моем появлении уже набирает в легкие воздуха для возмущенной тирады.
- Эля... - выдыхаю я с такой дикой интонацией, что этого оказывается достаточно. Яся мгновенно подрывается с кресла, опрокидывая стаканчик с ручками. Ее стервозный корпоративный настрой сменяется паническим ужасом.
- Что?! Что с ней?! - ее голос срывается на сиплый фальцет.
- Она... она вся просто пылает... Я не знаю... Скорую вызывать? Блять, я не понимаю, Яся! - я несу какую-то околесицу, потерянный, как сопливый пацан на первом свидании. Земля окончательно провалилась под моими ботинками-оксфордами.
- Сука! Да я же ей говорила, упрямой ломовой лошади! Бежим! - Яся выхватывает со стола телефон, аптечку, и мы несемся обратно по коридору, сметая зазевавшийся офисный планктон.
Яся с размаху падает на колени возле дивана, откидывает плед и пытается растормошить Элю. Но та уже в глубоком, нездоровом полубреду. Только дрожит от дикого озноба всем телом и стучит зубами так, что мне становится страшно. Я нервно нарезаю круги по кабинету, как загнанный тигр, меряя шагами ворс ковра. Подруга суетливыми движениями выуживает электронный градусник и сует его Назаровой подмышку.
Минута. Две. Звенящую тишину кабинета разрывает мерзкий, протяжный писк. Мы одновременно, как по команде, вытягиваем шеи к дисплею. 39 и 3. Твою мать. Это уже не шутки.
- Кирилл... хватай ее. Хватай и живо вези в клинику. Ее организм ни черта не вывозит такие температуры, у нее могут начаться судороги, - голос Яси ощутимо, болезненно вибрирует. Я вижу, как у нее трясутся мелкой дрожью пальцы, хотя она изо всех сил пытается сохранить лицо командирши. - Пожалуйста. Отвези ее. Спаси ее.
- Не трясись. Всё будет под контролем. Я от нее ни на миллиметр не отойду и буду писать тебе каждый долбаный час, - я наклоняюсь, плотнее, как младенца, укутываю Элю в плед, чтобы нигде не поддувало, и бережно, до замирания сердца аккуратно, подхватываю ее на руки.
В горле встает огромный, колючий ком. Господи, какая же она невесомая. Хрупкая, мягкая, пылающая жаром печка. Мое сердце сейчас разорвет грудную клетку от того, насколько больно и страшно видеть эту вечно ершистую девчонку такой сломанной. И я кристально ясно, с убийственной четкостью понимаю: ее иммунитет просто рухнул, раздавленный тяжестью того дерьма, предательств и стресса, который варился вокруг нее последние дни. И я, своим идиотским упрямством, тоже приложил к этому руку.
- Ты остаешься в офисе за Босса. Держи тут оборону. А я позабочусь о ней, - твердо чеканю я Ясе, стискивая зубы. Она лишь судорожно сглатывает подступившие слезы:
- Спасибо... просто спаси ее... - летит мне в спину.
Молнией, не чувствуя под собой ступеней, спускаюсь на подземный паркинг. Крайне осторожно, словно укладываю на сиденье величайшую драгоценность мира, размещаю свою пылающую ношу на задних сиденьях желтого Камаро. Прыгаю за руль, бью ладонью по кнопке старта, и машина с агрессивным, хищным рыком срывается с места, разрезая резиной асфальт, устремляясь к ближайшей платной клинике.
Всю дорогу я больше смотрю в зеркало заднего вида, чем на лобовое стекло. Слежу за ее бледным, осунувшимся лицом, за испариной на висках. Вижу, как ее тонкие, дрожащие пальчики с побелевшими костяшками вцепляются в край флисового пледа, отчаянно пытаясь натянуть его еще выше, к самому подбородку. Слышу тихие, жалобные, почти щенячьи поскуливания - лихорадка жестоко выкручивает ей суставы. Мои руки до побеления сжимают руль, кожа на оплетке скрипит. Давлю педаль в пол, агрессивно лавируя в потоке машин, распугивая всех фарами.
И в этот самый момент, среди рева шестилитрового мотора, воя сирен в голове и натянутых до предела собственных нервов, меня прошибает невероятно четкая, простая, как выстрел, мысль. Как бы бредово это ни звучало сейчас, на фоне горящих дедлайнов, слитых баз и температурного бреда... Внутри меня всё стянулось в один тугой, горячий, ноющий узел. Мне было физически больно видеть эту занозливую, непробиваемую, дерзкую колючку Назарову такой слабой и беззащитной.
Я вдруг понимаю, что Дамир, этот армянский Ванга с его коньячными тостами, был прав на все двести процентов. Это именно оно. Та самая пресловутая, слепая, сносящая крышу влюбленность, от которой я так упорно, по-мальчишески открещивался всю свою карьеру. Я слабо, чуть нервно усмехаюсь собственным мыслям, глядя на проносящиеся мимо неоновые фонари. Я влип. Влип по полной программе, по самые уши, как муха в янтарь, без малейшего права на апелляцию. И бежать от этого уже бессмысленно - потому что бежать не хочется. А значит, план действий меняется. Сначала я вылечу это зеленоглазое чудо, а потом докажу ей, что мои намерения железобетонны.
***
С размаху толкаю плечом стеклянные двери приемного покоя. Врываюсь в залитый стерильным светом холл, прижимая к груди Эльвиру. Мне на полном серьезе кажется, что с каждой секундой она становится всё горячее, словно я держу на руках человеческий факел. Ее мелко, лихорадочно трясет, зубы выбивают болезненную дробь. Липкая, ледяная паника, которую я так старательно запихивал внутрь всю дорогу, закипает с новой, сокрушительной силой, перекрывая кислород.
Я дико оглядываюсь по сторонам, глаза бегают по белым халатам, пытаясь выхватить хоть одного свободного врача. Господи, ну где вы все?! Мой взгляд цепляется за женщину в медицинской форме у поста регистрации.
- Нам нужна помощь! Срочно! - мой голос грохочет на весь холл, срываясь от напряжения, дыхание сбито, словно я бежал марафон. - У нее температура под сорок и, кажется, ползет еще выше!
Женщина мгновенно бросает бумаги, профессионально оценивает ситуацию и в несколько быстрых шагов оказывается рядом со мной.
Не задавая лишних вопросов, она перехватывает тонкое запястье Эли, нащупывая бешено бьющийся пульс, и цепким взглядом проходится по бледному лицу с испариной.
- Как давно начался жар? - рубит она строгим, металлическим тоном, заглядывая мне прямо в глаза, отрезая пути для паники.
- Примерно... часа два назад. Я... я не знаю точно. Может, раньше, - я заикаюсь. Боже, Савин, соберись! Включи мужика! Но всё мое хваленое хладнокровие, вся корпоративная выдержка рассыпались в пыль на фоне этой обмякшей, горящей девчонки на моих руках.
Врач резко хмурится.
- Ясно. За мной, бегом. Ее срочно нужно в палату, под капельницу.
- Подождите! - меня осеняет. - Мне сказали... ее подруга сказала, что у нее от такой температуры могут начаться сильные судороги! У нее уже такое было! - я выпаливаю эту деталь, крепче прижимая Элю к себе, словно пытаясь защитить ее от ее же собственного тела.
Женщина коротко кивает, принимая информацию, и ускоряет шаг по длинному светлому коридору. Я тяжело дышу и почти бегу за ней.
- Учтем. Сюда. Осторожно кладите на кровать.
Она распахивает дверь в палату и указывает на застеленную белым кушетку. Я послушно киваю, но внутри всё сопротивляется. Мне до одури не хочется выпускать ее из рук. Кажется, если я разомкну объятия, если хоть на миллиметр отведу от нее взгляд - она просто исчезнет, разобьется, как стеклянная.
Делаю глубокий, судорожный вдох, чтобы унять дрожь в собственных руках, и максимально бережно опускаю свою драгоценную ношу на подушки. Моментально натягиваю на нее одеяло до самого подбородка. Эля невнятно, тихо бормочет что-то в бреду, морщится и рефлекторно сворачивается в клубок, пытаясь закутаться еще сильнее.
- Сейчас поставим систему, вольем жаропонижающее и физраствор. Как только собьем кризис, возьмем кровь и проведем полное обследование, - чеканит врач, уже отдавая команды подоспевшей медсестре.
- Хорошо. Делайте всё, что нужно. Любые деньги, - хриплю я, опадая на пластиковый стул рядом с кроватью и с силой растирая лицо ладонями.
Господи, как же невыносимо тяжело. В компании сейчас творится форменный армагеддон, репутация висит на волоске. В личной жизни... а нет у меня личной жизни. И вот теперь девушка, та самая дерзкая колючка, с которой я так хотел нормально, по-человечески поговорить, лежит передо мной и сгорает от лихорадки. Ее организм просто нажал на стоп-кран.
Я сижу, не моргая, боясь пропустить даже вздох. Смотрю, как она забавно, по-детски морщит носик, зарываясь в белую больничную ткань. Боже, ну какая же она сейчас маленькая и беззащитная. Разве можно было ее так доводить? Я устало откидываюсь на скрипучую спинку стула, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя сосущую пустоту.
Через пару минут возвращается врач с подносом и системой. Медсестра привычным движением затягивает жгут на тонкой руке Эли и вводит катетер в вену. Назарова тихо, жалобно стонет от боли, ее ресницы дрожат. Она на секунду выныривает из забытья, хмурится, но болезнь тут же забирает остатки сил, и она снова проваливается в тяжелый, вязкий сон.
- Раствор пошел. Вы можете ехать домой, молодой человек. Приезжайте утром, - негромко говорит женщина, делая пометки в карте.
Я медленно перевожу на нее тяжелый, воспаленный взгляд и категорично мотаю головой.
- Нет. Никуда я не поеду. Я останусь здесь. Рядом с ней.
Я нервно сглатываю сухой ком в горле.
- Вдруг она проснется... Вдруг она испугается чужого места, или ей что-то понадобится. Я буду тут.
Доктор замирает на секунду, внимательно смотрит в мои глаза, и уголки ее губ едва заметно дрогают в мягкой, понимающей улыбке. Она не стала спорить. Только предупредила вполголоса, что кризис еще не миновал и ночь может быть очень тяжелой, затяжной. Я лишь молча, с пугающей готовностью кивнул. Слова у меня кончились.
На часах перевалило за восемь вечера. Всё это время, пока мы проходили оформление и ждали эффекта от лекарств, мой телефон разрывался. Яся, как настоящая наседка, строчила мне пулеметные очереди сообщений, угрожая смертью, если я не буду докладывать о каждом вздохе Эли и каждом слове врача. Я печатал сухие, короткие ответы: «В палате», «Поставили капельницу», «Спит», не вдаваясь в подробности своих собственных нервных срывов.
Наконец, я отложил телефон дисплеем вниз и снова повернулся к моему персональному, спящему безумию. И впервые за этот бесконечный, проклятый день я смог слабо, но искренне выдохнуть. Капли в системе отстукивали ритм, и я видел, как дыхание Эльвиры наконец-то становится глубже и ровнее. Мучительная, бившая ее ледяная дрожь пошла на спад. Испарина на лбу высохла.
Я осторожно, боясь задеть трубку капельницы, накрыл своей широкой ладонью ее маленькую, горячую руку. Кожа всё еще пылала, но меня успокаивало одно: ее прекрасное, измученное лицо больше не кривилось от боли. Черты разгладились, умиротворились.
Я сидел, вслушиваясь в писк мониторов и шорох ее дыхания. Не заметил, как тяжесть пережитых суток взяла свое. Прямо так, не выпуская ее тонкие пальцы из своей руки, охраняя ее покой, я положил голову на край больничной кровати и провалился в глухой сон без сновидений.
***
Подскакиваю со стула так резко, что он с грохотом отлетает назад. Мой мозг, еще не проснувшись, фиксирует оглушительный, истошный писк кардиомонитора.
Судорожно, диким взглядом окидываю палату, и меня словно бьет под дых локомотивом. Эльвира. Ее бьет. Настоящими, страшными судорогами. Ее хрупкое тело выгибается дугой на белых простынях, руки конвульсивно сжимают одеяло.
В ту же секунду дверь палаты с треском распахивается. Внутрь влетает бригада врачей. Кто-то жестко, не глядя, отталкивает меня плечом в сторону, и они берут кровать в плотное кольцо белых халатов.
- Меняйте капельницу! Срочно! Жар пошел вверх! - кричит кто-то из них, перекрикивая писк приборов.
А я стою, вжавшись в стену, и ловлю очередную, топящую с головой паническую атаку. Я вообще не понимаю, что происходит. Я смотрю на свою девочку, и меня самого начинает трясти от животного, парализующего ужаса. Она не просто мычит, она... она почти кричит, хрипло, надрывно, сквозь стиснутые зубы! Этот стон разрезает мне барабанные перепонки. Температура снова взлетела до критической отметки, ее мозг просто закипает.
Блять. Блять! Я физически ощущаю себя самым бесполезным куском дерьма во Вселенной. Я могу управлять многомиллионной корпорацией, могу уничтожить конкурента одним звонком, но здесь... здесь я просто стою столбом и ничем, абсолютно ничем не могу ей помочь. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Я до боли зажмуриваюсь, словно если я не буду этого видеть, эта страшная реальность просто растворится.
- Вколите реланиум, живо! Судорожный синдром! - врач резко оттягивает Эле веко и светит в зрачок узким фонариком.
Медсестра с бешеной скоростью, срывая упаковки, меняет флакон на стойке. Другая уже набирает в шприц лекарство и вгоняет иглу в другую, свободную от катетера руку Назаровой.
Этот ад длится, кажется, целую вечность. Минут десять я просто не дышал. Когда суматоха наконец спадает, в палате повисает звенящая, липкая тишина, нарушаемая только писком приборов. Эля... Эля затихает, обмякая на подушках, и снова проваливается в непроглядный, искусственный сон. Но ее дыхание всё еще тяжелое, хриплое, со свистом. Ну да. А чего ты ждал, Савин? Думал, таблетки - это магия, и она сейчас встанет и пойдет таблицы сводить?
Я с силой тру переносицу трясущимися пальцами, пытаясь собрать себя по кускам. От группы медиков отделяется женщина-врач и подходит ко мне.
- Мы будем заходить каждый час, мониторить динамику. Скорее всего, это был пик кризиса. Судороги мы купировали, к утру состояние должно стабилизироваться, - чеканит она профессиональным, сухим тоном, быстро делая записи в карте.
- Хорошо... От меня... от меня сейчас что-то требуется? - выдыхаю я, чувствуя, как дрожит мой собственный голос.
Она поднимает взгляд от планшета.
- Просто будьте рядом. Да, она в горячечном бреду и под седативным, но подсознание всё фиксирует. Ей сейчас критически нужна точка опоры. Утром возьмем развернутую кровь, сделаем УЗИ. Но, судя по первичному осмотру и анамнезу... это результат жесточайшего стресса и хронического переутомления. Организм просто рухнул. Случилась тотальная перегрузка системы, и таким радикальным способом он пытается защититься и перезагрузиться, - женщина тяжело, по-человечески вздыхает и окидывает меня сочувствующим взглядом. - Попробуйте тоже поспать хоть немного. А то видок у вас... скажем так, не реанимационный.
Я издаю короткий, надломленный смешок. Да уж. Я и без зеркал понимаю, что от лощеного красавчика из списка Форбс не осталось даже тени. Сейчас я похож на побитого пса.
Медперсонал бесшумно покидает палату, оставляя нас одних. Я на деревянных ногах подхожу к кровати и опускаюсь на свой пластиковый стул. В палате тускло горит желтый ночник. В его свете лицо Эльвиры кажется почти прозрачным, осунувшимся, с резкими тенями под глазами. Дыхание всё еще рваное, болезненное.
- Держись, моя маленькая... Слышишь? Я здесь. Я рядом... - сипло шепчу я.
Медленно подаюсь вперед, склоняюсь над ней и почти невесомо касаюсь губами ее горячего, влажного лба.
Как только я это делаю, девушка снова смешно, по-детски морщит носик. Поперечная складочка на переносице, которая, кажется, уже прописалась там от вечного напряжения, вдруг разглаживается. Эля судорожно втягивает воздух и выдыхает - уже спокойнее, длиннее.
Моя рука снова находит ее ладонь, аккуратно огибая катетер. Я нежно, бережно сжимаю ее тонкие холодные пальцы в своей ладони и понимаю одно: сегодня ночью я глаз не сомкну. Я буду сидеть здесь и слушать каждый ее вздох. И пусть весь корпоративный мир катится к черту.