Глава 15
В заброшенном цеху пахло кровью, мочой и страхом. Чонин стоял над обездвиженным телом Гюрзы. Тот ещё дышал, но в его глазах не осталось ничего, кроме животного, бездонного ужаса. Всё, что можно было выжать из него — каждое признание, каждый намёк на сообщников, — было получено. Методично, холодно, без лишней жестокости, но и без капли милосердия.
Услышав шаги снаружи, Чонин отступил в тень. В проёме двери показались Банчан и Чанбин с оружием наготове. Их взгляды скользнули по искалеченному телу, потом на Чонина. Никто не сказал ни слова. Всем всё было понятно.
— Ваш, — тихо произнёс Чонин, его голос был ровным, без усилий. — Он назвал имена тех, кто поставлял ему фальшивые документы. Всё записано.
Он кивнул на маленький диктофон, лежащий на ящике. Чанбин, сжав челюсти, подошёл и забрал его. Банчан не сводил с Чонина глаз. В них не было ни одобрения, ни осуждения. Было лишь усталое принятие этой новой, извращённой реальности, где правосудие вершится руками самого чудовищного из преступников.
Чонин развернулся и вышел, не оглядываясь. Его работа была сделана.
---
Он поехал не домой, а в ювелирный салон, работавший допоздна. Он долго выбирал, его пальцы скользили по витринам, пока не остановились на одном предмете. Не кольце. Не ожерелье. Это был браслет. Тонкий, из белого золота, с пластиной, на которой можно было сделать гравировку. Он что-то коротко сказал продавцу, заплатил наличными и ушёл с маленькой чёрной коробочкой в кармане.
Феликс сидел дома, пытаясь сосредоточиться на коде, но мысли его были далеко. Он вздрогнул, когда заскрипела дверь. Чонин вошёл, снял пальто, и его взгляд сразу нашёл Феликса. В его глазах не было и намёка на ту тьму, что была в цеху. Там было нечто другое. Нежность? Покоя?
— Я принёс тебе кое-что, — сказал Чонин, подходя к нему.
Он протянул коробочку. Феликс, с замиранием сердца, открыл её. Увидев браслет, он ахнул. Это было изящно и совсем не крикливо.
— Примерь, — мягко приказал Чонин.
Феликс дрожащими пальцами застегнул браслет на запястье. Он сидел идеально.
— Почему? — прошептал Феликс.
Чонин присел перед ним на корточки, взяв его руку в свои. Его пальцы провели по холодному металлу.
—Потому что цепи, которые я когда-то надел на тебя, были невидимыми. А этот… этот ты надел сам. Добровольно. — Он поднял на Феликса взгляд, и в его тёмных глазах горели крошечные звёзды. — Это не символ собственности. Это символ выбора. Твоего выбора.
Химия между ними была почти осязаемой. Воздух сгустился, наполнился тихим гулом. Феликс чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Чонин медленно притянул его руку к своим губам и прижал к ней долгий, нежный поцелуй. Потом его губы поднялись по руке, к локтю, оставляя след из мурашек.
— Я не умею любить так, как это делают в книгах, — тихо признался Чонин, его губы были в сантиметре от губ Феликса. — Я не буду дарить тебе цветы и говорить сладкие слова. Но я убью за тебя. Умру за тебя. И буду каждое утро класть тебе в чай именно две ложки сахара, потому что я заметил, что тебе так нравится. Для меня это и есть любовь. Вся, до последней капли.
Феликс не смог сдержать слёз. Они текли по его щекам тихо, без рыданий. Он обнял Чонина за шею и притянул к себе, отвечая на его поцелуй. Это был поцелуй не страсти, а глубокого, безоговорочного принятия. Принятия всей его тьмы, всей его искажённой правды о любви.
В этот момент на кухне послышался лёгкий кашель. Они оторвались и увидели Сынмина. Он стоял с чашкой чая в руках, его лицо было бесстрастным.
— Не обращайте внимания, — сказал Сынмин, делая глоток. — Продолжайте. Просто голубки воркуют. — Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся. — Любовь — это не диагноз. Но её симптомы — иррациональная преданность, изменённое восприятие реальности и добровольное подчинение — удивительным образом напоминают тяжёлую форму помешательства. Приятно видеть, что вы оба клинически здоровы.
С едва уловимой усмешкой он удалился, оставив их одних.
---
Тем временем в квартире Чанбина царил почти что идиллический хаос. Они с Банчаном доели заказанную пиццу, смотрели какой-то дурацкий боевик и ругали сценаристов за идиотские диалоги. Гери, накормленный и довольный, спал у них под ногами.
В дверь постучали. Чанбин, кряхтя, поднялся и открыл. На пороге стоял Хёнджин с большим бумажным пакетом.
— Всем чмок, — сказал он, проходя внутрь. — Принёс свои краски. У вас самые лучшие окна на закат.
Он разложил на полу у большого окна холсты, тюбики с масляными красками, кисти. Воздух быстро наполнился скипидаром и запахом льняного масла. Банчан и Чанбин с интересом наблюдали, как он начинает набрасывать на холст очертания заходящего солнца над городской крышей.
— Ничего, что мы тут? — спросил Банчан.
— А что? — Хёнджин не отрывался от работы. — Вы — часть пейзажа. Два уставших мужика, которые наконец-то нашли свой островок спокойствия в этом ебучем городе. Это… трогательно.
— Да ну тебя, — проворчал Чанбин, но беззлобно.
Они сидели так втроём: двое смотрели телевизор, третий — писал картину. Никто не говорил о прошлом. Никто не говорил о будущем. Они просто были. И в этой простоте, в этом обыкновенном вечере, была странная, хрупкая красота. Красота жизни, которая, несмотря ни на что, продолжалась.