Глава 16
Вечерний свет струился сквозь шторы, окрашивая комнату в тёплые, медовые тона. Феликс лежал на диване, его голова покоилась на коленях у Чонина. Пальцы Чонина медленно перебирали его волосы, и в этих простых, нежных прикосновениях было больше интимности, чем во всех их прошлых страстных схватках.
Феликс прикрыл глаза, наслаждаясь моментом, и задал вопрос, который давно вертелся у него на языке.
—А когда? — прошептал он. — Когда ты понял, что… любишь меня?
Чонин не ответил сразу. Его рука на мгновение замерла.
—Не тогда, когда я похитил тебя. Не тогда, когда целовал в туалете клуба, пытаясь запутать и привязать. И даже не тогда, когда узнал, что мы не братья. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я понял это тогда, когда впервые захотел для тебя не своей тьмы, а чего-то светлого. Когда я стоял у окна и смотрел, как ты спишь, и мне стало страшно. Не от того, что могу тебя потерять. А от того, что могу тебе навредить. Это было самое чужеродное и самое пугающее чувство за всю мою жизнь. И я понял — это оно.
Феликс открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх. В его глазах не было страха, только бездонная нежность.
—Любовь испугала тебя больше, чем ненависть.
—Да, — тихо признался Чонин. — Потому что ненависть — это знакомое оружие. А любовь… она разоружила меня полностью.
---
В это время Сынмин, сидя в своём безупречно чистом кабинете, отложил медицинский журнал. Он посмотрел на телефон, набрал номер и поднёс трубку к уху.
—Хёнджин. Где ты?
—Дома, — послышался весёлый голос. — Пишу новый портрет. С видом на скучные соседние дома.
—Не двигайся. Я еду.
Через двадцать минут Сынмин стоял на пороге квартиры Хёнджина, держа в руках длинную узкую коробку. Хёнджин открыл дверь, весь в красках, с кисточкой в руке.
Сынмин молча протянул ему коробку.
—Держи.
Хёнджин открыл её. Внутри лежал набор дорогих кистей из собольего волоса. Идеальный инструмент для художника.
—Ого… Сынмин, это…
—Я проанализировал рынок, — перебил его Сынмин, снимая очки и протирая их платком. — Эти обладают оптимальным сочетанием гибкости и упругости. — Он надел очки обратно и посмотрел прямо на Хёнджина. — И я хочу быть с тобой. Как партнёр. В романтическом смысле этого слова.
Хёнджин замер, его глаза наполнились слезами. Для Сынмина это было равноценно страстной речи о вечной любви. Он бросился к нему и обнял так сильно, что Сынмин на мгновение потерял равновесие.
—Да, — прошептал Хёнджин в его плечо. — Конечно, да.
Сынмин медленно, почти нерешительно, обнял его в ответ, позволив себе улыбнуться.
---
Банчан, зашедший к Чанбину забрать забытую зарядку, стал свидетелем этой сцены. Он стоял в дверях и смотрел, как Чанбин, этот вспыльчивый, грубоватый детектив, с невероятной нежностью и знанием дела накладывал специальную лечебную мазь на подушечки лап их пса Гери, который натёр их во время долгой прогулки. Чанбин что-то бормотал псу под нос, а тот преданно лизал ему руку.
«И вот тогда Банчан понял, что самые сильные бури утихают не громом и молнией, а вот таким вот простым вечерним молчанием, в котором слышно лишь прерывистое дыхание спящей собаки и тихий шёпот человека, зализывающего её раны».
Он не стал им мешать. Просто постоял немного, с странным тёплым чувством внутри, и так же тихо ушёл.
---
Феликс и Чонин сидели за шахматной доской. Партия была сложной, но на этот Чонин не поддавался. Он играл всерьёз.
—Шах, — тихо сказал Феликс, двигая свою ладью.
Чонин посмотрел на доску, потом на него. В его глазах вспыхнула не досада, а гордость.
—Отлично сработано. — Он сделал ответный ход, спасая короля. — Но игра ещё не окончена.
— Я знаю, — улыбнулся Феликс. — И мне это нравится.
Они доиграли партию вничью. Феликс отодвинул доску и перелез через неё, чтобы оказаться на коленях у Чонина. Он прикоснулся к его щеке.
—Спасибо.
—За что? — Чонин обнял его за талию.
—За то, что не позволил мне выиграть.
Чонин рассмеялся, и это был самый настоящий, лёгкий смех. Он притянул Феликса к себе и поцеловал. Это был поцелуй, полный нежности, обещания и глубочайшего доверия.
«Жизнь — это не поиск идеального хода, — прошептал он, касаясь его лба своим. — Это наслаждение от самой игры, даже если ты не знаешь, какая фигура окажется следующей. Главное — чтобы по всем направлениям от тебя был тот, с кем ты готов проиграть и при этом чувствовать себя победителем».
Они сидели так в сгущающихся сумерках, две половинки одной сломанной, но сложившейся души, глядя на шахматную доску, где больше не было врагов, а только бесконечные возможности для новой партии. Их партии.