Глава 13
Минхо шёл за Джисоном по пустынной ночной улице, его шаги были тяжёлыми, а сердце — разбитым в клочья. Он видел, как прямая спина Джисона пошатнулась, едва они скрылись из виду Чанбина и Сынмина.
— Джисон! — его голос прозвучал резко, разрезая влажный ночной воздух.
Тот остановился, но не обернулся.
—Что, Минхо? Пришёл добить? — его голос пытался звучать надменно, но в нём слышалась дрожь.
— Почему? — выдохнул Минхо, подходя ближе. — Почему ты всё это время обманывал? Притворялся каким-то… нервным идиотом? Мы же… я же…
Джисон резко обернулся. Его лицо исказила гримаса боли и гнева.
—Потому что я ненавижу это! Ненавижу это имя! Ненавижу быть «сыном чеболей»! Я хотел быть просто Джисоном! Просто Хан Джисоном! Тем, кем меня никогда не позволят быть!
Он говорил с такой яростью, что на его лице выступили красные пятна. И вдруг, на его идеально выбритом лице, из ноздри медленно, словно нехотя, потекла тонкая струйка алой крови. Она контрастировала с его бледной кожей и дорогим пальто, грубым напоминанием о том, что под маской холодного аристократа билось живое, страдающее сердце.
Джисон провёл рукой по носу, увидел кровь на перчатке и замер. Вся его напускная надменность исчезла, сменившись детским испугом и стыдом. Он пытался её остановить, но кровь продолжала течь.
Минхо смотрел на него. На этого человека, который мог одним звонком остановить правосудие, но не мог остановить собственную кровь от того, чтобы не выдать его боль. Вся злость, всё разочарование вдруг ушли, оставив после себя лишь щемящую, невыносимую нежность.
Он молча достал из кармана чистый носовой платок — тот самый, что Джисон подарил ему неделю назад с дурацкой вышивкой «моя булочка» — и протянул ему.
— Держи, глупый, — тихо сказал Минхо. — У тебя кровь.
Джисон взял платок, его пальцы дрожали. Он прижал его к носу, отводя взгляд. Минхо видел, как его плечи начали трястись от сдерживаемых рыданий.
И тогда Минхо не выдержал. Он закрыл расстояние между ними и просто обнял его. Обнял крепко, по-настоящему, прижимая к своей груди этого сломленного принца в его дорогом пальто, с его окровавленным платком и с его разбитым сердцем.
— Глупый актёр, — прошептал Минхо ему в волосы, его голос был хриплым от нахлынувших чувств. — Никогда не умел хорошо лгать. — Он сделал паузу, вбирая в себя его запах — дорогого парфюма и крови. — Но я люблю тебя. Не сына чеболей. Не наследника. А того идиота, который дарит мне пледы с котами и у которого идёт кровь из носа, когда он пытается казаться сильным.
Джисон замер в его объятиях, а потом обхватил его руками так сильно, словно боялся, что его унесёт ветром. Сдавленный, надрывный плач вырвался из его груди. Он был нужен. Не его имя, не его состояние, не его связи. А он сам. Со всей своей кровью и ложью.
---
В это время Сынмин, отойдя от моста, набрал номер Чонина. Трубку взяли почти мгновенно.
— Говори, — послышался ровный, холодный голос Чонина.
— Это Сынмин. Я выяснил, кто твой покровитель. Тот, кто снял с тебя обвинения.
На другом конце провода воцарилась тишина.
—Кто?
— Джисон. Настоящее имя — Чон Джисон. Единственный сын и наследник клана Чон. Его дед — бывший генеральный прокурор.
Слышимый выдох. Потом тихий, беззвучный смешок.
—Джисон… Вот как. Это… неожиданно. И гениально. Кто бы мог подумать, что самый незаметный из нас всех на самом деле дергает за все ниточки.
— Кажется, его мотивы выходят за рамки простого покровительства, — добавил Сынмин. — Он видит в тебе «актив». Инвестицию.
— Все видят в других то, что хотят видеть, — философски заметил Чонин. — Благодарю за информацию, доктор. Она… проясняет картину.
---
Тем временем в квартире Чонина царила мирная атмосфера. Феликс и Чонин пили кофе, сидя на диване. Тишина между ними была комфортной. В дверь постучали. Феликс, удивлённый, открыл. На пороге стоял Хёнджин. В его руках была коробка дорогих бельгийских конфет.
— Привет, — тихо сказал Хёнджин, не решаясь переступить порог. — Я… я не надолго. Просто хотел отдать это. В знак… ну, как бы мира.
Феликс улыбнулся, чуть растерянно, и пропустил его внутрь. Чонин, увидев Хёнджина, лишь молча поднял бровь и удалился в кабинет, оставив их наедине.
Они сидели за столом, развернув коробку конфет. Неловкое молчание висело между ними.
— Слушай, Феликс, — начал Хёнджин, глядя на свои руки. — Мне жаль. За всё. За ту ночь в клубе. За ту ложь. За ту боль, что я тебе причинил. Я был слабым и запутавшимся. И я очень ценю нашу дружбу. По-настоящему.
Феликс смотрел на него, и в его глазах не было ни гнева, ни обиды. Только лёгкая грусть и понимание.
— Я знаю, — тихо ответил Феликс. — Я тоже ценю нашу дружбу. И я прощаю тебя. — Он взял одну конфету и развернул её. — Знаешь, иногда самые прочные мосты строятся не из камня, а из обломков сожжённых кораблей. Наша дружба сейчас — именно такой мост. И, возможно, он даже крепче, чем был раньше.
Хёнджин поднял на него глаза, и они блестели от слёз облегчения. Он протянул руку, и Феликс взял её, сжимая в своей.
— Спасибо, — прошептал Хёнджин. — Спасибо, что остался моим другом.
Они сидели так некоторое время, ели конфеты и говорили о пустяках. О работе. О искусстве. О новых сериалах. Прошлое всё ещё было там, но его острота притупилась, уступив место тихому, тёплому принятию. Они не могли вернуться к тому, что было, но они смогли построить что-то новое. Что-то настоящее. И в этом был свой, особый смысл.