Глава 10
Что-то щёлкнуло внутри Чонина. Он наблюдал, как Феликс старательно подстраивается под него — выбирал ту еду, что любил он, слушал ту музыку, что нравилась ему, отказывался от встреч с друзьями, чтобы быть рядом. И эта картина, которая должна была радовать его одержимую душу, вдруг показалась ему уродливой. Он видел не преданность, а отражение самого себя — тюремщика, выстраивающего клетку из собственной любви.
Однажды ночью, когда Феликс спал, прижавшись к нему, Чонин лежал с открытыми глазами и слушал его ровное дыхание. И понял. Любить — не значит владеть. Любить — значит… отпустить. Даже если это разорвёт тебя на части.
Утром он был необычайно спокоен. Они завтракали, и Чонин вдруг сказал, глядя в свою чашку кофе:
—Уезжай, Феликс.
Феликс опустил ложку. — Что?
— Уезжай, — повторил Чонин, поднимая на него глаза. В них не было ни игры, ни манипуляции. Только усталая, страшная ясность. — В Париж. В Токио. Куда угодно. Я оплачу всё. Ты свободен. От меня. От этого города. От всего этого дерьма, что я принёс в твою жизнь.
Феликс смотрел на него, не веря. — Почему? Я… я ведь ничего не просил.
— Именно поэтому, — тихо сказал Чонин. — Я люблю тебя. По-настоящему. И поэтому я не могу быть твоей клеткой. Ты заслуживаешь солнца, Феликс. А не моей вечной ночи.
Он встал, чтобы уйти, чувствуя, как внутри него обрушивается целый мир. Это было больнее, чем все раны, которые он когда-либо наносил себе или другим.
Но тут его остановил тихий голос.
—А если моё солнце — это твоя ночь?
Чонин обернулся. Феликс стоял, сжимая край стола, его костяшки побелели.
—Я не хочу никуда уезжать. Я не хочу свободы от тебя. — Он сделал шаг вперёд. — Все эти месяцы… да, я пытался подстроиться. Потому что боялся. Боялся, что если я буду собой, ты потеряешь ко мне интерес. Но это я сам строил свою клетку. — Ещё шаг. — А сейчас я понимаю, что не хочу быть нигде, кроме как в ней. С тобой. Я выбираю тебя, Чонин. Со всей твоей тьмой. Со всем твоим безумием. Я выбираю это падение.
Они смотрели друг на друга через всю комнату, и в воздухе висела тишина, густая и решающая. И тогда Чонин вдруг улыбнулся. Это была не та насмешливая, язвительная ухмылка. Это была настоящая, немного неуверенная, но искренняя улыбка. И в его глазах что-то растаяло.
С этого дня всё изменилось. Чонин перестал быть теневым демоном, преследующим свою добычу. Он стал… человеком. Пусть сломанным, пусть опасным, но человеком. Они много гуляли. По паркам, по набережным, по ночным улицам. Чонин начал шутить. Его шутки были чёрными, как смоль, и часто заставляли Фелиска содрогнуться, но потом он начинал смеяться, потому что в них была своя, извращённая правда.
И да, Чонин не перестал флиртовать. Но теперь это был не тот властный, подавляющий флирт. Он был лёгким, игривым. Он мог, проходя мимо, незаметно провести пальцем по его запястью и прошептать на ухо: «Твои глаза сегодня цвета грозового неба. Хочешь, устроим ливень?». И Феликс краснел, но больше не от страха, а от вспыхивающего где-то глубоко внутри тепла.
---
В это время Хёнджин, набравшись храбрости, пригласил Сынмина в оранжерею ботанического сада. Воздух был влажным и густым от запаха земли и тропических цветов.
— Я знаю, что ты считаешь эмоции нерациональными, — начал Хёнджин, глядя на огромный лист виктории регии. — Но я не могу молчать. Мои чувства к тебе… они не прошли. Они стали только сильнее.
Сынмин, изучавший табличку с названием орхидеи, медленно повернулся. Его взгляд был, как всегда, аналитическим.
—Ты — хаос. Я — порядок. С точки зрения логики, мы несовместимы.
— А с точки зрения сердца? — тихо спросил Хёнджин.
Сынмин помолчал, его взгляд скользнул по лицу Хёнджина, по его дрожащим губам.
—Логика не может дать ответ на этот вопрос, — наконец сказал он. — Но… я не испытываю дискомфорта от твоего присутствия. Более того, твой хаос стал для меня своеобразной… константой. Это можно считать принятием.
Для Хёнджина это прозвучало как самое страстное признание в любви.
---
Джисон и Минхо сидели на полу в квартире Минхо, окружённые схемами прослушки и отчётами. Но они не работали. Джисон, размахивая маркером, с жаром доказывал оптимальность одного метода слежки над другим. Его слова лились рекой, быстрые, громкие, полные одержимости.
Минхо слушал, подперев голову рукой. И вдруг он прервал его.
—Заткнись.
Джисон замолчал на полуслове, его глаза расширились от испуга. Но Минхо не злился. Он смотрел на Джисона, на его разгорячённое лицо, на его сияющие глаза, и в его собственном, обычно каменном сердце, что-то ёкнуло.
— Ты говоришь о работе, — тихо сказал Минхо. — Но смотришь на меня так, будто говоришь о чём-то другом.
Джисон замер, его дыхание перехватило. — Я… — он не нашёл слов.
Минхо медленно приблизился к нему, его взгляд был тяжёлым и тёплым одновременно.
—Говори со мной так всегда, — прошептал он. — Даже о работе. Потому что, когда ты так смотришь на меня, я забываю, что всё это — ебенашный ад.
Их губы встретились не в нежном поцелуе, а в страстном, голодном столкновении. В нём была вся накопленная годами напряжённость, всё невысказанное, вся их странная, искажённая связь. Это был поцелуй не спасения, а капитуляции перед безумием, которое оказалось единственным, что имело смысл.
---
Банчан гулял с Гери у старого причала, когда почувствовал знакомое присутствие. Он обернулся. Чонин стоял в нескольких метрах от него, руки в карманах тёмного пальто. Он не выглядел угрожающе.
— Можно? — спокойно спросил Чонин.
Банчан кивнул. Они пошли вдоль воды, сохраняя дистанцию.
— Я отпустил его, — вдруг сказал Чонин, глядя на горизонт. — Дал ему выбор. Он остался.
Банчан посмотрел на него. Он видел в его глазах не триумф, а нечто похожее на смирение.
—Поздравляю, — его голос прозвучал ровно, без яда. — Значит, ты всё-таки научился любить. Не как собственность.
— Да, — согласился Чонин. — Научился. Слишком поздно для нас. Но… не поздно для него.
Они молча прошли ещё несколько шагов.
—А ты? — спросил Чонин.
Банчан усмехнулся, но в усмешке не было радости.
—Я жив. Сплю. Ем. Работаю. Иногда даже улыбаюсь. — Он остановился и посмотрел на Чонина. — Ты был прав. То, что между нами, — это болезнь. И я, кажется, наконец-то выздоравливаю.
Чонин кивнул. В его взгляде не было ни злорадства, ни сожаления. Было просто понимание.
—Я рад за тебя, детектив.
Он развернулся и ушёл, его силуэт растворился в вечерних сумерках. Банчан смотрел ему вслед, и в его душе не было ни ненависти, ни любви. Была лишь лёгкая, щемящая грусть по тому, что могло бы быть, но не случилось, и тихая благодарность за то, что этот ураган наконец покинул его жизнь.
Он наклонился, чтобы погладить Гери, и почувствовал на своём запястье прохладу вечернего воздуха. Воздуха свободы. Горькой, одинокой, но настоящей.