Глава 8
Три месяца. Девяносто дней. Достаточно, чтобы раны зарубцевались, но не зажили. Достаточно, чтобы привыкнуть к новой, призрачной нормальности.
Чонин не убивал. Никого. Город затаил дыхание, ожидая новой вспышки, но её не последовало. «Композитор» умолк. Он проводил дни в своём логове, изучая старые архивы, слушая музыку и наблюдая за Феликсом. Его одержимость не угасла, она трансформировалась. Стала тихой, терпеливой, как у змея, затаившегося в засаде. Он дарил Феликсу книги, дорогие безделушки, молча ставил перед ним чашку чая, когда тот увлекался кодом. Это было странно. Жутко. Но Феликс, всё ещё оправляющийся от удара, принимал эту заботу как данность.
А вот Джисон не скрывал своих чувств. Он осыпал Минхо подарками — от абсурдно дорогого швейцарского ножа до мягкого пледа с вышитыми котами. Он преследовал его на работе, дома, в спортзале.
— Минхо-булочка, ты сегодня так потренировался! Надо подкрепиться! — он протягивал ему протеиновый батончик, его глаза сияли маниакальным восторгом.
Минхо, обычно язвительный и колкий, терялся. Он отмахивался, хмурился, но не прогонял его. Где-то в глубине его циничного сердца эта навязчивая, безумная забота находила странный отклик. Он ловил себя на том, что ждёт этих дурацких подарков.
---
Однажды вечером Чонин, просматривая оцифрованные архивы сгоревшей клиники «Новый Рассвет», нашёл её. Справку о рождении. Не ту, подложную, что лежала в деле Феликса, а настоящую, с грифом «Секретно», прикреплённую к личному делу его матери. Он прочёл её раз, потом второй. Кровь отхлынула от его лица, оставив лёгкое головокружение.
Он поднялся и нашёл Феликса на балконе, курившего в одиночестве.
—Мне нужно тебе кое-что показать, — его голос был непривычно плоским.
Он протянул планшет. Феликс, хмурясь, взял его и начал читать. Сначала непонимание, потом медленное, леденящее осознание.
«…ребёнок (мужской) скончался в результате асфиксии пуповиной при родах. Во избежание скандала, по устному распоряжению доктора Кима, произведена замена на ребёнка-отказника из соседнего бокса…»
Он поднял на Чонина широко раскрытые глаза.
—Это… что это значит?
— Это значит, — тихо сказал Чонин, — что та женщина, Ли Юрин, не была твоей матерью. Её настоящий ребёнок умер. А ты… ты просто случайный мальчик из приюта, которого подсунули ей, чтобы скрыть её потерю. Мы не братья, Феликс. Мы чужие люди.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и необратимые. Феликс смотрел на Чонина, и его мир, уже дававший трещины, рухнул окончательно. Всё, что он успел принять, понять, простить — всё это было построено на лжи.
Чонин видел эту боль в его глазах. И в этот раз он не стал её анализировать. Он просто сделал шаг вперёд, взял его лицо в свои ладони и поцеловал. Не как брат. Не как утешитель. Это был поцелуй мужчины, который больше не скрывает своего желания. Глубокий, властный, полный той самой, запретной теперь свободы.
— Я любил тебя, когда думал, что ты моя кровь, — прошептал он, отрываясь. Его губы были влажными, глаза горели. — А теперь, когда ты чужой… я хочу тебя. По-настоящему. Без границ.
Феликс стоял, не в силах вымолвить ни слова. Его разум был пуст. Отрицание, стыд, страх и какая-то тёмная, предательская искра облегчения смешались в нем.
---
Тем временем Банчан, наконец, продал свою квартиру с её призраками и разбитыми зеркалами. Он не мог там оставаться. С Гери на поводке и с одним чемоданом он приехал к Чанбину.
— Одному скучно? — буркнул он, переступая порог.
Чанбин, который наливал себе виски, лишь хрипло рассмеялся.
—С твоей ебушейся психикой и говорящей собакой? Будет весело.
Они не говорили о прошлом. Они пили, смотрели старые боевики, и их молчаливое товарищество было крепче любых слов.
---
В это же время Минхо, не выдержав очередного напора, согласился пойти с Джисоном в ресторан. Настоящий, с белыми скатертями и свечами. Джисон сиял. Он говорил без умолку, его нога под столом нервно касалась ноги Минхо.
— Я знаю, что я не идеален, — вдруг сказал Джисон, его голос на секунду стал серьёзным. — Я знаю, что я… сломанный. Но когда я с тобой, я чувствую, что хоть какая-то часть меня ещё работает правильно.
Минхо смотрел на него через пламя свечи. На его безумные, преданные глаза. На его дрожащие руки. И вдруг эта вся комедия абсурда обрела смысл.
— Заткнись, Джисон, — тихо сказал Минхо. Но в его голосе не было привычной колкости. Была усталая нежность.
Джисон замолчал, затаив дыхание. Минхо медленно протянул руку через стол и положил свою ладонь поверх его дрожащей руки.
— Просто… заткнись, — повторил он.
Джисон перевернул свою руку и сжал его пальцы. Его глаза наполнились слезами. Он поднялся, обошёл стол и, не говоря ни слова, наклонился, чтобы поцеловать его. Это был не страстный, жадный поцелуй, как с Чонином. Это было робкое, почти невесомое прикосновение губ, полное обожания и безумной, искренней надежды. Правда, лишённая всякой логики, но от этого не менее настоящая.
Минхо не ответил на поцелуй, но и не оттолкнул его. Он просто сидел, чувствуя на своих губах тепло другого человека, и понимал, что, возможно, безумие — это единственное, что имеет смысл в их сломанном мире. А где-то в другой части города Чонин смотрел на Феликса, и стена между ними окончательно рухнула, открывая путь во тьму, которая была страшнее и желаннее, чем всё, что было до этого.