Глава 7
Воздух в квартире Феликса загустел, наполнившись невысказанным. Чонин всё ещё стоял в сантиметре от него, его лоб прижат ко лбу Феликса, губы обожжены тем отчаянным, нежным поцелуем.
Феликс отстранился. Его глаза, широко раскрытые, были полны смятения и боли.
—Но… мы же братья, — его голос прозвучал хрипло, разбито. — И я… я люблю Хёнджина.
Чонин не двинулся с места. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, но в нём не было ни злобы, ни насмешки. Лишь та же самая, невыносимая ясность.
—Знаю, — тихо ответил он. — Знаю, что ты любишь его. Но я люблю тебя. А вот любит ли тебя Хёнджин?
Эти слова повисли в воздухе, как ядовитый туман. Феликс почувствовал, как по его спине пробежал холодок страха. Он всегда боялся этого вопроса. Боялся услышать ответ.
---
В это время в уютном, тихом кафе на другом конце города сидели двое. Хёнджин, нервно теребящий пустой стакан, и Сынмин, бесстрастный, как всегда, наблюдающий за ним через столешницу.
— Я не могу больше это скрывать, — выдохнул Хёнджин, не поднимая глаз. — Всё это… с Феликсом. Это была ошибка. Паника. Одиночество.
Сынмин молча ждал, его пальцы медленно обводили край своей чашки.
— Я не люблю его, — наконец признался Хёнджин, и в его голосе прозвучало облегчение, смешанное со стыдом. — Он мне как… младший брат. Друг. Но не больше. Никогда.
Он посмотрел на Сынмина, и в его глазах читалась мольба о понимании.
—А ты… ты всегда был другим. Холодным. Резким. Но когда я смотрю на тебя, я чувствую… покой. Понимание. Без всяких этих драм и истерик. — Он замолча, краснея. — Я люблю тебя, Сынмин. Вот так, с самого начала, наверное.
Сынмин не изменился в лице. Он лишь слегка наклонил голову.
—Это логично. Мы дополняем друг друга. Твой хаос и мой порядок. Твоя эмоциональность и моя рациональность. — Он сделал паузу. — Но сейчас не время для таких разговоров. Слишком много переменных. Слишком много угроз.
Хёнджин кивнул, сгорая от стыда и облегчения одновременно. Он достал телефон. Его пальцы дрожали. Он набрал номер Феликса.
---
Феликс стоял посреди своей гостиной, всё ещё пытаясь осмыслить слова Чонина. В кармане завибрировал телефон. Он посмотрел на экран. Хёнджин.
Сердце ёкнуло, в немой надежде. Он принял вызов.
—Алло?
Голос Хёнджина в трубке был тихим, но твёрдым. Решительным.
—Феликс, слушай. Мне нужно тебе кое-что сказать. Я… я не испытываю к тебе таких чувств. Ты мне как друг. Брат. Но не больше. Я не люблю тебя.
Мир для Феликса остановился. Он слышал слова, но его мозг отказывался их воспринимать.
—Что? — прошептал он. — Но… вчера… ты…
— Это была ошибка, — перебил его Хёнджин, и в его голосе послышалась боль. — Я был напуган. Я искал опору. Но это не любовь. И… я люблю другого человека. Прости.
Щелчок. Короткие гудки.
Телефон выскользнул из ослабевших пальцев Феликса и упал на пол с глухим стуком. Он стоял неподвижно, не в силах пошевелиться. Потом его тело содрогнулось. Тихий, прерывистый вздох вырвался из его груди, а за ним хлынули слёзы. Не тихие слёзы обиды, а настоящие, горькие рыдания, выворачивающие душу наизнанку. Он схватился за грудь, как будто ему было физически больно, и медленно, словно подкошенный, опустился на колени, потом на пол. Его плечи тряслись, слёзы текли по лицу ручьями, оставляя солёные следы на губах. Он плакал о своей наивности, о своей несбывшейся любви, о том, что снова остался один.
Чонин наблюдал за этой сценой молча. Он видел, как рушится мир его брата. Он видел его абсолютную, беззащитную боль. И в его собственной, недавно опустевшей груди, что-то дрогнуло. Не страсть. Не одержимость. Нечто более простое и более сильное.
Он медленно подошёл к Феликсу, опустился перед ним на колени на холодный пол и просто обнял его. Обнял крепко, по-братски, прижимая его трясущееся тело к своей груди. Он не говорил ни слова. Не утешал. Просто держал.
Феликс уткнулся лицом в его плечо, его рыдания стали ещё громче, ещё отчаяннее. Он вцепился пальцами в его спину, как утопающий.
И тогда Чонин тихо, почти шёпотом, произнёс в его волосы:
«Слёзы — это не слабость, брат. Это дождь, который смывает старую боль, чтобы на опустошённой земле могло вырасти что-то новое. Даже если сейчас кажется, что после этого потопа не выживет ничего».
Он продолжал держать его, пока рыдания не стали тише, не превратились в тихие всхлипы, а затем и вовсе не утихли. Они сидели на полу в полной темноте, и в этой тишине, пропитанной болью, рождалась новая, странная и прочная связь — не основанная на страсти или одержимости, а выкованная в горниле общего страдания и братской верности. Чонин, психопат, учившийся чувствовать, и Феликс, потерявший любовь, нашли друг в друге не спасение, но причал. И в этом сумеречном мире этого пока что хватало.