Глава 6
Утро в квартире Хёнджина было тихим и неловким. Первым проснулся Феликс. Он лежал, слушая ровное дыхание Хёнджина у своей спины, и чувствовал тяжесть принятого решения. Осторожно, чтобы не разбудить, он высвободился из его объятий и встал с кровати. Он не мог оставаться. Не сейчас. Слишком многое было разрушено.
Хёнджин проснулся от звука закрывающейся входной двери. Его рука потянулась к пустому месту рядом, и по телу пробежала холодная волна одиночества. Он понял. Феликс ушёл. Он медленно поднялся, его взгляд упал на смятую простыню, и горло сжало от кома боли. Он собрался и молча поехал на работу, в глазах — пустота.
---
В доме Чонина утро началось с взрыва. Банчан, не спавший всю ночь, с яростью обрушился на Чонина.
— Ты знал! Ты видел, как он на меня смотрит, этот псих Джисон, и ничего не сказал! Ты получал от этого удовольствие?
Чонин, холодный и собранный, стоял у окна.
—Я уже говорил, детектив, я не контролирую бредни каждого сумасшедшего. Его чувства — его проблема.
— Его проблема? — Банчан засмеялся, и в смехе не было ни капли веселья. — Он тебя поцеловал, блять! А ты стоял и разрешал! Что я для тебя? Игрушка? Очередной экспонат в твоей коллекции?
— Ты сам пришёл ко мне, — голос Чонина стал опасным и тихим. — Ты сам захотел этого хаоса. А теперь ноешь, когда он оказывается грязнее, чем ты ожидал?
— Я хотел тебя! — крикнул Банчан, его голос сорвался. — Только тебя! А не этого… этого цирка с конями!
Ссора разрасталась, становясь всё более жестокой и личной. Они бросали друг в друга слова, как ножи, целясь в самые больные места. Минхо и Сынмин, разбуженные криками, стояли в дверях гостиной, не решаясь вмешаться. Лицо Минхо было мрачным, Сынмин наблюдал с холодным, аналитическим интересом.
Вдруг Чонин замолчал. Он смотрел на Банчана — на его искажённое яростью лицо, на слёзы унижения и гнева на глазах. И в этот момент внутри него что-то щёлкнуло. Стена странной, болезненной одержимости, которую он называл «чувствами», рассыпалась в прах. Он видел перед собой просто человека. Слабого, эмоционального, предсказуемого.
— Всё, — тихо сказал Чонин. Его голос был абсолютно ровным, пустым. — Хватит.
Банчан, всё ещё на взводе, не понял.
—Что «хватит»?
— Чувства, — отчеканил Чонин. — Они закончились. Прошли. Исчезли. Я смотрю на тебя и не чувствую ничего. Ничего, Банчан. Ты стал для меня… фоном.
Воздух вырвался из лёгких Банчана, словно от удара. Он отступил на шаг, глаза его расширились от неверия и шока.
—Ты… ты врёшь.
— Нет, — Чонин покачал головой, и в его взгляде читалась почти что научная констатация факта. — Просто… остыл. Как раскалённый металл в холодной воде. Треск был громким, но итог предсказуем. Ты слишком человечный, детектив. А я устал играть в человечность.
Банчан стоял, не двигаясь. Вся его ярость, всё его отчаяние разбились о эту ледяную стену. Он медленно повернулся и, не говоря ни слова, вышел из дома. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.
Минхо присвистнул.
—Жестко.
Сынмин хмыкнул.
—Логично. Эмоциональная привязанность всегда была его ахиллесовой пятой. Похоже, он её ампутировал.
Они молча собрались и уехали на работу, оставив Чонина наедине с его внезапно наступившей пустотой.
---
Чонин стоял один в тишине. Пустота была гулкой, непривычной. Он пытался вызвать в себе образ Банчана, чтобы почувствовать хоть что-то — ярость, желание, боль. Ничего. Мёртвая зона.
Внезапно в доме снова появился Джисон. Он был возбуждён, его глаза горели.
— Чонин! Я должен с кем-то поговорить! О Минхо! — он начал без предисловий, ходя по комнате. — Он же такой… идеальный, да? Сильный. Опасный. Но внутри… он как раненый зверь. Такая глубина! Такая боль! И он никогда не показывает этого. Никогда! Он просто молча несёт свой крест. Разве это не прекрасно?
Чонин молча слушал этот поток сознания, и его раздражение росло. Эта болтовня, эти глупые, ни на чём не основанные чувства… Они казались ему такими же чужими и непонятными, как и его собственные недавние переживания.
Внезапно он резко повернулся к Джисону.
—Заткнись. Сейчас. И ответь.
И он обрушил на него шквал вопросов, быстрых, резких, как удары кинжалом:
—Ты спал с ним? Нет? Хочешь? А он знает о твоих фантазиях? Ты представляешь, как он стонет? Как он плачет? Ты готов убить за него? Умереть? Ты веришь, что он может полюбить такое дерьмо, как ты? Ты считаешь эту одержимость любовью? И, самый главный вопрос, Джисон… Какого чёрта мне должно быть до этого дело?
Джисон замер, его рот приоткрылся от неожиданности. Он не успел ответить ни на один вопрос. Чонин, не дожидаясь ответа, резко развернулся, схватил ключи от машины и вышел, хлопнув дверью.
---
Он поехал на одну из своих конспиративных квартир, где держал связанного информанта — мелкого торговца оружием, который что-то знал о связях доктора Кима. Обычно Чонин получал удовольствие от процесса допроса, от тонкой игры боли и страха. Но сегодня его захлестнула слепая, бессмысленная ярость. Он не играл. Он избивал. Его движения были грубыми, жестокими, без изящества. Он не слышал мольб. Он просто вымещал на другом свою внутреннюю опустошённость.
В конце концов, он отшвырнул окровавленное тело в угол. Это не принесло облегчения. Гнев лишь кипел внутри, требуя выхода. И тогда в его голове всплыло другое лицо. Спокойное. С ясными глазами. Феликс.
Он сел в машину и с визгом шин помчался к дому Феликса.
---
Феликс открыл дверь. Он был один, бледный, с тёмными кругами под глазами. Увидев Чонина, он не испугался. Он просто смотрел.
Чонин без приглашения вошёл внутрь, захлопнул дверь и прижал Феликса к стене. Его дыхание было тяжёлым.
— Он сказал, что чувства прошли, — прошептал Чонин, впиваясь в него взглядом. — Ко мне. Ко всем. Но когда я смотрю на тебя… — его голос дрогнул. — Когда я смотрю на тебя, я не чувствую пустоты. Я чувствую… всё.
И он поцеловал его. Это был не поцелуй страсти или одержимости. Он был нежным, почти отчаянным. Глубоким и горьким. В нём была вся его растерянность, весь его страх перед этой новой, неконтролируемой реальностью, где единственным якорем оставался брат, которого он, похоже, любил так, как не должен был.
— Я люблю тебя, — прошептал Чонин, отрываясь от его губ и прижимая лоб к его лбу. — По-настоящему. И это хуже, чем любая ненависть.
---
В это время на старом мосту через реку стояли двое. Дождь лил как из ведра, заливая городские огни. Банчан, мокрый до нитки, смотрел в тёмную воду. Рядом с ним появился Джисон.
— Он меня не слушает, — сказал Джисон, не глядя на Банчана. — Чонин. Я пытался говорить с ним о Минхо, а он… он задал мне десять вопросов. Десять! И ушёл.
Банчан молчал.
— Ты знаешь, что самое ужасное? — Джисон повернул к нему своё мокрое, исступлённое лицо. — Любить кого-то — это как смотреть на солнце. Сначала кажется, что это и есть весь твой мир. А потом понимаешь, что просто ослеп и больше не видишь ничего вокруг. Даже того, кто мог бы стать твоим спасением.
Он горько усмехнулся.
—Я ослеп. А ты?
Банчан не ответил. Он просто стоял под дождём, чувствуя, как ледяная вода смывает с него последние следы тепла, которое когда-то дарил ему Чонин. И понимал, что Джисон, возможно, единственный, кто понимает его боль. Потому что они оба были слепы. Каждый по-своему.