Глава пятая
Такемичи чувствует раздражение, глядя на все эти лица посетителей, требующих слишком много. Трех басиста не хватало на их хотелки в час пик. Он вернулся к работе через неделю, как Шиничиро взял опекунсво над ним, и работал до сих пор, прошел почти год и ему исполнялось шестнадцать. Он все еще отказывался от денег семейства, обеспечивая себя всем, кроме крыши над головой, но и на нее он если что откладывал. Если Шиничиро его усыновил это не значит, что нет риска, что он его не вернет. Он может надоесть со своим равнодушием. Исходя из того, что Сано для него сделали, меньше всего ему хотелось, чтобы Шиничро словил выгорание, каждый раз разочаровуясь, когда Такемичи не мог радоваться простому внезапному сюрпризу, как прогулка в парк или еще что-то. Чувство вины ему было чуждо, но каждый раз его что-то кололо внутри, когда он видел разочарование в глазах отца. Он боялся доверять, но не мог ничего дать в ответ на попытки Сано сделать из него нормального подростка.
Это раздражало сильнее, от чего он чуть не сломал кофемашину, но вовремя себя сдержал, не хотя отдавать накопленное за порчу имущества этой дыры. Ему нужна разрядка, выпустить это все и успокоиться.
— Такемичи? — Хината обернулся к нему, когда услышал раздраженный стук по металлическому столу, на котором и стояло все необходимое для кофе.
Такемичи осмотрел зал, наконец понимая, что толпа расосалась по залу, а очереди больше нет. Выглядывает на улицу через стеклянные двери, чтобы понять, что поблизости людей тоже не наблюдается.
— Тетта, подмени нас минут на двадцать. — бросает он запасному басиста, который в основном сидит в стороне, подключаясь лишь в особый напор посетителей. Сегодня не его смена, но за дополнительную плату Хината попросил его помочь, несмотря на то, что между Кисаки и Такемичи всегда висело напряжение, с того самого дня, как второй вернулся.
Кисаки хмуро смотрит на него, но тает и с закатыванием глаз кивает, когда Хината ему улыбается. Горе-влюбленный, а как на свидание позвать — тормоз. Такемичи фыркает на это, не особо заботясь, как это выглядит со стороны, хватает связку ключей от подсобки и уходит с Тачибаной туда, запираясь изнутри.
— Прямо посреди рабочего дня? — ухмыляется розоволосый, и Такемичи хочет содрать с его лица эту ухмылку вместе с кожей губ, возможно, заживо.
— Раз пошел, значит не против. Можешь уйти, я не держу. — апатично произносит он. Хината мотает головой, смотря на него почти мягко, но все еще лукаво. — Руки. — напоминает он, не подходя ближе.
— Все еще без рук? — парень поджимает губы и легком разочаровании.
— Я не давал намеки на другое. Руки.
Хината больше без слов скрещивает руки за спиной, прибиваясь к стене. Такемичи подходит только сейчас, мгновенно хватая парня за ворот рабочей рубашки и отергивая для мимолетного поцелуя в шею. Ровозолосый выдыхает воздух из легких.
Они делают это не первый раз. Примерно полгода назад Такемичи начал замечать за собой странные вещи, которые ему не нравились. Позже он понял, что то шевиление внутри при виде особо выделяющихся парней из толпы — притягательно, или по другому ориентация, так говорила Эмма — единсвенная, с кем он это обсуждал, пусть он и не говорил, что спокойней ему только потому, что она девушка. Он готов был признать, что испугался этого, боится и сейчас. Возможно, с ним что-то не так, возможно, он ненормальный, возможно, приютские были правы и он чудовище, любящие насилие и не чувствующе совершенно ничего к чему-либо другому, кроме него. Боялся ли он этого? Да, но это не отменяет первого.
Медленно он пришел к осознанию, что Хината — самый оптимальный вариант. Довольно слабый парень, слишком добрый, чтобы даже подумать об изнасиловании, и Такемичи знает его достаточно. Отношения его не интересовали, но быстрые перепихононы — хотя даже ими это было сложно назвать, — в подсобке вполне устраивали их обоих, поскольку Тачибана, вообще-то, влюблен в другого, но пока слишком трусит, чтобы признаться. Итак, Хината представляет себе другого, пока его касается Ханагаки, а Такемичи утоляет свои ебучие гармоны, требующие разрядку. Одни плюсы. Ну, это если вычесть некоторые срывы второго.
Такемичи желает с этим быстрее покончить, поэтому с очередным поцелуем в шею, растегивает верхнуюю пуговицу на рубашке розоволосого, спускаясь рукой ниже. Он игнорирует громкие выдохи сверху, когда опускается на колени. Краем глаза следя, чтобы Хината оставлял руки при себе, он растегивает ремень и спускает ненужное сейчас шмотье. Левой рукой прижимая бедро Тачибаны к стене, второй он подхватил налитый кровью орган, сразу проходясь от основания до головки кончиком языка.
— Такемичи.. — уши уловили тихий стон сверху. Колени Хинаты задрожали от резкого контакта, Такемичи сдвинул руку вниз, на одно из них, сжимая и давая опору, контролируя все, не давая расслабиться собвственному возбуждению.
Ждать было нечего, да и у них не так много времени, поэтому Такемичи коротко постучал большим пальцем по коленке Хинаты, предупреждая, после чего взял его целиком. Парень постепенно начал двигаться, делая поступательные движения, все глубже и глубже загоняя чужое возбуждение в расслабленное горло. Он плотнее сжал губы, собственный стояк уже ноющей болью отдавал в паху, и тогда Ханагаки сдался, запуская правую руку под резинку собственных штанов, приспуская их, чтобы не пачкать белье. Касался себя невесомо, отдавая предпочтение контролю над ситуацией и собвственным телом, а не получению удовольствия.
— Такемичи, — шепотом стонет Хината, когда плоть во рту начинает пульсировать. Он прогибается в спине, запуская пальцы в черные кудри, пока второй пытается заткнуть слишком громкие стоны. На секунду Такемичи замирает, чуть не отстраняясь, но лишь убирает левую руку от колена Тачибаны и сжимает запястье, пока хватка в волосах не ослабивает, а потом и не исчезает полностью. Он ловит той же левой рукой второе запястье и прижимает в торсу Хинаты, удерживая самостоятельно. — Прости, прости. Просто я... — он не успевает закончить бормотать извинения. Такемичи пересилил рвотный рефлекс, вновь вбирая член почти до основания, чувствуя как по горлу растекается теплая субстанция и одновременно то, как дрожит над ним Хината. Без возражений глотает, не испытывая желания отирать после этого еще и ковролин, только потом остраняется, наконец делая полноценный вдох.
Хината медленно сползает по стенке вниз, Такемичи занят немного другим.
— Хочешь, я.. — предлагает старший, но это обсалютно глупое предложение, учитывая, что Такемичи не позволяет распускать руки, так что он просто затыкает рот розоволосого чистой рукой, пока тот еще не успевает закончить. Ханагаки не смотрит ему в лицо и впринципе игнорирует, начиная ощущать собственную пульсацию и как в животе затягивается узел. Он стискивает зубы, прикусывая щеку изнутри, и до побеления сжимает губы, но так и не позволяет ни единому звуку вырваться из горла, когда изливается в собственную ладонь, узел в животе развязывается, принося с собой облегчение. Это не может быть полноценной разрядкой, но к большему он пока не готов, так что пока этого достаточно.
Он просто поднимается, все еще не смотря на Хинату, словно только что ничего и не произошло и словно ноги не ощущаются едва ватными. Натягивает штаны, затягивая шнурки на талии, и хватает с полки влажные салфетки вытирая руку и выбрасывая в мусорное ведро в углу. После швыряет пачку рядом с Тачибаной, а в рот кладет мятную жвачку, хотя ее вкус немного притупляется, смешиваясь с послевкусием плоти и спермы.
— Приводи себя в порядок и выходи. — бросает он, уже разворачиваясь, чтобы уйти.
— Даже не отдохнешь? — слышит брюнет из-за спины вместе с копошениями.
— Это не я только что дрожал. — хмыкнул он. Дождавшись, когда Хината застегнет рабочие брюки, чтобы не светить обнаженкой из открытой двери, и только потом выходит, как ни в чем не бывало возвращаясь к работе за кассой.
— Я надеюсь вы когда вдвоем только на смене, не уходите так? — фыркает Тетта, пытаясь скрыть презрение в словах.
— На нас не поступали жалобы за долгое отсутствие. — отвечает он. Нет, просто когда на смене только они, то это происходит либо в обеденный перерыв, либо уже после закрытия смены. — Если бы не тупил, позвал бы уже на свидание.
— Ага, когда он с тобой трахается. — говорит Кисаки, на этот раз даже не стараясь скрыть эмоций. Посетителей все равно нет.
Такемичи оборачивается, бедром облокачиваясь на стойку и скрещивая руки на груди.
— А одно другому не мешает. — пожимает плечами он, вновь теряя интерес к диалогу.
***
Он возвращается домой почти в настроении. По крайней мере лучше, чем его обычное, но хуже, чем «хорошо», потому что сегодня его день рождение, которому он отнюдь не рад. По дороге покупает две пачки сигарет Marlboro Red — для себя, и Marlboro Filter Plus — для Шиничиро. И плевать, что Такемичи терпеть не может те, что курит отец, он себе покупает те, что покрепче, хотя Сано пытался возникинуть по этому поводу. Как можно судить по тому, что Такемичи купил пачку — остановить подростка у него не вышло. По пути он скуривает последнюю сигарету из прошлой пачки, а другую решает открыть завтра, или ночью.
В доме горит свет, хотя темнеть только начало. Его кафе закрывается до темноты, но домой он добирается пешком, почти за час-два, не хотя тратится на метро. Да и в одиночестве по дороге можно подумать о своем в компании сигареты. Шум доносится из кухни и он слишком сильный, даже для Майки с Изаной, которые часто спорят по мелочевке. Такемичи хмурится на мысль, что Манжиро привел сюда своих друзей. Возникать он несобирается, это не его дом, но он хочет тишины сегодня. Он устал после работы, как упоминалось ранее, Кисаки не сильно спасал от наглого народа.
Будь это простой шум громкой семьи, он бы проигнорировал и поднялся бы в свою комнату, но сейчас он предпочитает узнать сколько еще человек в доме — и кто вообще — кроме семейства Сано. Ханагаки входит на кухню и остается у входа, опираясь на дверной косяк. Сразу взглядом цепляет второго "отца" — с Вакасой они почти не общались, поэтому он еще не признал его, как что-то большее, чем парня родного отца — рядом с ним парень — хотя уже мужчина, а то и страше, — черноволосый, за столом Сано два альбиноса — парень и девушка — один в маске и сдлинными волосами, другая с короткими и без маски.
Мансаку замечает его первый, как человек тоже любящий тишину.
— Такемичи, — комната сразу затихает, обращая на него внимание. — Привет. Как день?
На приветствие он просто кивает, на вопрос отвечает, проходя к холодильнику, чтобы выпить холодной воды после жаркой улицы:
— Они меня задолбали. Все стабильно. — он раздумывает, после чего кивает, подтверждая и заканчивая "рассказ".
— Это и есть твой сын? — спрашивает тот, что выглядит младше, разве что только Мансаку. Его голос не сочится радостью знакомства, но Ханагаки плевать: он пьет воду и теребит в кармане край пленочки на пачках сигарет.
— Да, это Такемичи. — а вот Шиничиро как всегда на веселе.
— Привет, мелкий. Не довел еще горе-папашу? — ухмыляется Вакаса. Такемичи убирает воду в холодильник и закрывает его.
— Ты больше на горе-папашу похож. — хмыкает он, пожимая плечами.
— Эй! — возмущается беловолосый под хохот своего парня.
— Устал? — параллельно спрашивает Изана. — Ты опять пешком шел.
— В метро толкучка. — пожимает плечами он, убирая руки в карманы и облокачиваясь поясницей на столешницу.
— Таке, это Санзу и Сенжу. — говорит Майки, указывая сначала на парня-альбиноса, а потом, судя по всему, на его сестру. На кличку Такемичи закатывает глаза, но не реагирует так остро, поскольку это не триггер, так его еще не называли. Представленым людям он кивает, получая улыбку от Сенжу и сдержанный кивок от Санзу.
— А это Такеоми Акаши, их старший брат и наш с Вакой друг. — подхватывает Шиничиро.
С ним они играют в гляделки и Такемичи хмурится, когда губы Такеоми кривятся в подобии презрения. Он решает игнорировать это.
— Для чего сборище? — спрашивает он у всех и у никого одновременно.
— Как для чего? Для твоего дня рождения. — Эмма слегка глупенько улыбается, и ее улыбку подхватывают Майки и Шиничиро, Мансаку и Изана улыбаются сдержанней.
Такемичи хмурится:
— Я не собирался его праздновать. И я говорил об этом. Повторюсь: для чего сборище?
— Так нельзя, Таке! — возмущается Майки, по детски складывая брови домиком. Этому человеку точно скоро семнадцать? — Это твой праздник.
Отлично, теперь на год ближе к смерти — это праздник.
— Эй, мелкий, можно тебя? — Вакаса кивает на открытую гостиную, соединенную с кухней. Такемичи вздыхает, но идет за ним, зная, что Имауши тогда прямо при всех начнет, скорее всего личный, разговор.
— Что. — произносит он без интонации вопроса.
Вакаса оборачивается, словно мог так проверить, слышат ли их (хотя ему точно плевать), и тихим голосом начинает:
— Я понимаю, что у тебя до этого навряд ли были хорошие дни рождения, но теперь ты в семье Сано, там где веселиться могут по любому поводу.
— Дело не в моем прошлом, — Такемичи частично уклоняется, потому что и с этим его нежелание праздновать тоже связанно. — Я не люблю ничего, что связано с праздниками: шум, толпа, оры, все яркое и светится, еще и внимание все приковано к тебе.
— Ты живешь с Сано, это будет не только в дни рождения. — усмехается Вакаса. Его слова не удивляют, он и так это заметил, но в обычные дни он хотя бы может закрыться у себя в комнате. — Раз не хочешь это делать для себя, то сделай ради отца. Шиничиро надрывается, пытаясь помочь тебе, сделать так, как тебе лучше, чтобы ты не ощущал себя чужим.
— Я сразу говорил, что не оправдаю его ожиданий. — неожиданно рычит Ханагаки. Прошло много времени, он задержался в этой семье больше года и его даже усыновили, но он не знает, что должно еще произойти, чтобы быть увереным, что его не выбросят снова, как использованную игрушку или надоевшего щенка. Он боится, что всю жизнь будет жить с этим. Никто из Сано не подводил его, не предавал, но Такемичи слишком сломан, чтобы этого было достаточно, слишком много раз использован, чтобы быть нормальным сыном для Шиничиро.
Вакаса впервые с первой их встречи смотрит на него с жалостью. Такемичи это ненавидит и его тошнит.
— Тебе не нужно оправдывать его ожиданий. Я тебе больше скажу: у него нет на тебя ожиданий, он хочет, чтобы ты был собой.
«Собой» — значит показать свое прошлое, свою слабость, показать где болит. В нем настоящем только боль, разочарование, руки и грязь. Такой он точно никому не сдался.
Такемичи оборачивается и смотрит только на отца, когда все остальные смотрят на него. Ему хочется заскулить от того, что он видит в глазах Шиничиро отчаяние и надежду. Он отворачивается, не в силах смотреть. В конце концов, ему не впервой идти на уступки, так? Это не так плохо — один шумный вечер — и в этом нет ничего страшного, что было раньше в его дни рождения.
— Хорошо. — выдыхает он и Вакаса натягивает улыбку.
Примечания:
Спросите почему именно Такеоми и Санзу с Сенжу? Все просто: Банкей как персонаж не совсем раскрыт и я не знаю точно какой у него характер (еще и с учёюетом того, что ТМ я читала давно). А звал друзей именно Шиничиро, поэтому Такеоми, а тот просто младшеньких прихватил. В оригинале вроде Санзу сбежал из дома, нет? Но здесь пусть будет так. Особо их расскрываит в истории я не буду, поэтому просто отмечу: у Санзу и Сенжу отношения не брат-сестра, но нормальные. Они говорят друг другу «привет, пока, доброй ночи, как дела?», но это практически все их общение. Шрамы у Санзу есть, но Сенжу, можно сказать, извинилась, так что особо их отношения враждебные не стали, но и прошлыми тоже не остались. Это, по сути, не имеет особого значения, потому что в истории они будут мало фигурировать, но решила уточнить просто для прояснения.