Глава третья
Ему все еще четырнадцать, когда он узнает о существовании своего отца. Нет, разумеется, его самобичивание под названием «жизнь» подразумевает собой связь его кровной матери и отца, но он не знал о них обоих с рождения. Он не знает свое первое слово, но это точно были не «мама» или «папа». Когда-то в детстве он предпочитал верить, что его родители были слишком заняты для воспитания ребенка и посчитали, что о нем лучше позаботятся в приюте, нежели они будут его игнорировать в пользу работы. Но параллельно с тем, как он осознавал, что мир не радушный, а жестокий и грубый, он понимал, что предкам просто на него плевать с высокой колокольни. Иначе бы они хотя бы фамилию оставили, хотя бы интересовались им. По крайней мере, он старался внушить себе, что ему тоже все равно и что у него нет той детской обиды на родителей, о которой так часто говорили младшие в приюте.
Он пробовал уйти от Хоноки. Проделки, плохое самочувствие, разговоры на чистоту — все бестолку. Ханемия обнимала, уговаривала и лелеяла, не отказываясь от него. Она верила, что сможет исправить Такемичи от последствий плохого отношения приемных семей и удерживала его дома. Ее слова — мед. Сладко, приятно и хорошо, до того момента, пока ты не захочешь выбраться. Идеология — создать идеальную семью и он не может поступить с ней так плохо, бросив здесь.
Хонока задавливала своей нежностью, все равно отказываясь замечать следы селфхарма. И это ставило в гребаный тупик. Она не хотела его отпускать, проявляя свою эгоистичную сторону, о которой он даже не предполагал.
А теперь он сидел на краю кровати с письмом в руках, которое Хонока вручила ему, после того, как он вернулся с прогулки.
«Привет, Такемичи! Я Шиничиро Сано и я твой отец. Это эм, очень странно получилось и я не ожидал, что в свои почти тридцать два узнаю о ком-то, вроде тебя. Твоя мама никогда не говорила о тебе, честно. Никто не сказал мне, кто ты такой, но я заметил тебя несколько месяцев назад, когда приходил за братом в приют. Ты точная копия своей матери)
Я пытался расспросить о тебе, но мне только втирали, что от тебя ничего хорошего ждать нельзя. Я в это не поверю, пока не познакомлюсь с тобой. В общем, я не отстал от них, а потом мне сказали, что тебя забрали в семью. Сначала я думал, что так лучше, что у тебя будет полноценная семья, но не смог выкинуть это из головы. Эти пару месяцев я потратил, чтобы найти о тебе информацию, найти твою маму и расспросить о том, почему она мне не сообщила. Внятного ответа я так и не получил, кстати.
Я знаю, как бывает сложно в приемных семьях, так что, я надеюсь, что у тебя все хорошо. Ты же хорошо живешь? Чем ты занимаешься? У меня не так много увлечений, но я все равно хочу поболтать с тобой и познакомиться. Мне жаль, что ты не рос в полноценной семье, но скажу сразу, что ее бы и не получилось. С твоей мамой мы толком долго и не встречались.
Наверное, ты зол на меня и то, что будет написано дальше — только усугубит ситуацию, но все же... Я действительно хотел бы с тобой познакомиться и наверстать упущенное. Надеюсь, ты дашь мне шанс.»
Такемичи думал обо всем и ни о чем одновременно, когда читал кривые строки. Видно, что человек, что писал это, волновался. С другой стороны это похоже на розыгрыш. Его отец все это время был так близко, еще и Шиничиро Сано? Сердце колотится, пока мозг пытается придумать хоть что-то. Следующая волна, удушающая его — волна гнева. Что за бред! Хорошо живет? Чем увлекается? О, живет он более чем "хорошо"! А увлечения? Он лезвиями увлекается! Наверстать упущенное? Тоже, блять, изнасиловать?! Потому что ничего другого он не пропустил!
Такемичи со злостью швырнул лист с конвертом на стол, чувствуя подступающую панику. Он забрался на подоконник, открывая окно на распашку, и вывалился наполовину, жадно глотая свежий воздух. Паника не проходит и он закрывает рот рукой, стараясь дышать через нос и восстановить дыхание.
Сзади щелкает замок и кто-то входит в комнату. Такемичи вздрагивает, но не находит в себе силы, чтобы обернуться.
— Сдурел что-ли? Выброситься захотел? — рявкает сзади Кадзутора.
Доу слегка удивляется, что это он, потому что с тех пор, как тот вернулся с колонии они почти не разговаривали.
— Только идиот будет пытаться делать это со второго этажа. — бормочет он в руку, все же возвращаясь внутрь, но не закрывает окно. — Что ты здесь делаешь?
— Мне это надоело. В ванной постоянно несет хлоркой, мусор постоянно наполнен бинтами с кровью. Я надеялся, что родители заведут про это разговор, но, видимо, нет. И как я заметил, у тебя только что была паническая атака. — говорит Кадзутора и Такемичи выслушивает его с абсалютно равнодушным лицом. — Что происходит? Тебе плохо живется? Обратись за помощью.
— Мне не нужна помощь. — отнекивается Такемичи.
— Я в этом не уверен. Объясни, я не намерен это игнорировать.
— Раз твои родители это делают, значит и ты сможешь. — снова уклоняется брюнет. Кадзутора все еще сверлит его взглядом, Такемичи хочет сбежать. — Это из-за твоего отца. Доволен?
— Нет, — Ханемия хмурится сильнее. — В чем ты обвиняешь моего отца?
Слова бьют под под дых сильнее ожидаемого. Он обвиняет? То есть ему снились все те ночи, вся та боль по утрам была фантомной? То, с какой аккуратностью он садится куда-либо, бинты, это все он себе навязывает?
— Уйди, — хрипит Такемичи, не в силах выдавить из себя хоть что-то еще.
— Нет, объясни. — Кадзутора злится, преодолевает расстояние между ними за считанные секунды и хватает за запястье, словно ему действительно было куда бежать.
Такемичи дергается так резко и так резко пытается отстраниться, что чуть действительно не вылетает из окна. Его удерживает только рука Кадзуторы, но от этого не легче. Прикосновения — триггер к любой из прошлых семей.
— Отпусти, я ненавижу прикосновения. — произносит он.
— Ты до чертиков странный, я понял. Что бы там не происходило с тобой в приюте, обвинять в чем-либо моего отца — ошибка. — Кадзутора уходит, хлопая дверью. Такемичи шокированно смотрит ему в след, чуть не роняя челюсть.
Ошибка.
Ошибка.
Ошибка.
Слова — слово, одно — проносится в голове скандируюшей строчкой, как неоновая вывеска в метро.
Такемичи выскакивает на улицу в чем было, захватив с собой только письмо, чтобы его никто не нашел. Ему нужна сигарета. Нет, много сигарет. Он поджигает одну, пока идет куда глаза глядят, затем еще, еще, и еще, пока не заканчивается пачка.
Возвращается лишь под вечер, а-то и позже. Знает, что будут последствия но плевать. Весь пропахший сигаретным дымом, купивший еще пачку по дороге назад. Знает, что после этого тоже будут последствия. Все еще плевать. Будет ли ему хоть на что-то не наплевать теперь?
Взволнованая Хонока встречает его, вылетая из кухни в коридор. Из-за стола на него смотрят старший и младший Ханемия.
— Боже, милый, ты как исчез утром так и не появлялся. Я волновалась. Почему ты не отвечал на звонки?
Такемичи моргает. Он достает из кармана мобильник, включает нажатием кнопки и видит, что, действительно, куча пропущенных звонков и сообщений от Хоноки. Проверяет звук, не на безвучном. Ставит на него.
— Поставил на безвучный, не уследил. — врет он, сам думая насколько ушел в себя в отключку, что не слышал мелодии звонков.
— Ты весь пропах сигаретным дымом. Ты.. курил? — она выглядит ошеломленной и какой-то разочарованной.
— Да, — врать нет сил. — Ужинать не буду, устал. — он не желает спокойной ночи, явно зная, что она будет неспокойной, и уходит наверх.
***
Его забирают. Точнее его отдают обратно в приют. Снова. Он не чувствует разочарования, а лишь пустоту, когда утром ему сообщают об этом. Хонока пыталась его типа утешить, что это потому, что они не могут тянуть двух детей, но Такемичи видел ложь. Это было не удивительно, он ждал этого. Ждал, что им воспользуются и выкинут, как щенка, который больше не радует. Жалеет, что купился тогда на сладкий сон, который оказался кошмаром.
Он знал, что все-таки разочаровал Хоноку. Он не тот, каким она взяла его с приюта, он больше радуется времени с ней, выпечке, ужинам и слишком редко улыбается. Вообще этого не делает. Он знает, что уморил ее селфхармом, что она устала игнорировать плач и просьбы о помощи. С того времени этого не слышно, так как вернулся Кадзутора и теперь стало ясно, что доносись до него шум — он бы не игнорировал. Такемичи думает, что игнорирование лучше, чем слова об ошибке.
Видит взгляд Тобио и понимает, он не просто зол, а в ярости. Вымещает это все на его теле ночью. Его последняя ночь в этом доме, и Ханемия собирается брать от нее все. Заламывает руки за спину, даже не позволяя за что-то ухватиться, хватает волосы у самих корней, тянет за них, чуть не вырывая клочки. Кусает плечи, спину и шею с особой грубостью, что чуть не заставляет кричать, оставляет следы. Он сжимает скрещенные предплечья за спиной, впиваясь ногтями в порезы, что давно уже на виду из-за скинутых Ханемией повязок и бинтов. Такемичи скулит.
— Малыш Мичи разочаровал мамочку? — шепчет ему на ухо, с особой гробостью и резкостью врезаясь в тело подростка яросными толчками. Поясница начинает болеть уже сейчас, хотя весь ад только начался, внутри все горит адским пламенем. — Нам же было так хорошо вместе, тебе нравится, маленькая ты шлюха!
Плачет, умоляет остановиться, зная что не поможет. Руки отпускают лишь для того, чтобы впиться пальцами в бедра, толкая их навстречу, делая все еще невыносимее. Такемичи хватается за спинку кровати, царапает ногтями и ломает их от неудачной попытки отползти. Рука снова застреет в волосах, наматывая чуть отросшие кудряшки на кулак. Больно рвет волосы, когда тянет назад. Доу с силой зажмуривается, сжимая челюсти, чтобы не закричать. Теперь цепляется ногтями за ткань наволочки
— Ну нет, принцесса, у нас еще все впереди. — следующие движение утыкает его в подушку и Такемичи кусает ткань, точно оставляя следы на наволочке, скуля от боли в ранах и всем теле.
Последняя ночь по настоящему разрушает его.
***
Следующие утро проходит под слоем ваты, который образовался от трех таблеток обезбаливающего. Хонока была достаточно любезна, чтобы регулярно пополнять его тумбочку ими. Иначе он бы действительно не встал. Лекарства создают туман, который Доу уже ненавидит.
Одевает водолазку и брюки, не смотря на лето. Следы ужасают, заставляя окунуться в слишком яркие воспоминания. Боль в пояснице, ногах и предплечьях все равно пропадает не вся, делая передвижения слегка трудными, а езду в автомобиле — чуть ли не самой ненавистной вещью.
Он снова здесь, в своей комнате, которая сейчас пустая, потому что дети на прогулке. Он аккуратно садится на свою кровать, переводя себя в лежачие положение. Прижимается спиной к стене, пяля на вход, ожидая, кто зайдет первым.
К удивлению, это оказывается Какуче. Он выглядит подавленым, но Такемичи не обращает на это внимания.
— Твоя комната не здесь. — говорит он, впервые заговорив за день.
— Знаю, я к тебе. — Какуче садится на кровать напротив. — Тебя снова вернули, мне жаль.
— Мне не нужна жалость. — говорит он, не сводя с брюнета взгляда. — Почему ты не с Изаной?
— А, так его забрали. Брат.
Такемичи вспоминает о письме, но не испытывает желания связываться с отцом. Хватит с него семей, даже та, что казалась хорошей, в итоге стала разочарованием. Если Изану забрали, значит и Шиничиро сюда больше не вернется, не увидит его, не заберет к себе, и не будет новых испытаний на прочность. Хотя Такемичи теперь сомневается, что почувствует хоть что-то кроме очередного разочарования и безразличия к этому.
***
Месяц. Проходит всего месяц "спокойной" жизни. На деле все возвращается в круги освоясе: голодовки, выпирающие ребра, позвоночник и тазобедренные кости, синяки по телу на слишком бледной от недосыпа из-за кошмаров коже. Единственный с кем он хоть как-то контактировал был Какуче, он перестал отвечать на насмешки остальной группы даже тем "плевать я хотел", потому что сейчас ему действительно все равно.
Но даже такую относительно размереную жизнь захотели разрушить. Он снова сидит в зале, как и почти год назад, когда повствечал Хоноку, ожидая новых прибывших за ребенком. Он не хочет не в семью, не тут оставаться. Он ничего больше не хочет.
На пороге коридора и зала он видит друх людей: Шиничиро и рядом с ним беловолосого ростом под метр шестьдесят. Он уже ненавидит этот день. Какого черта он здесь забыл?
Черные глаза Сано находят его и врезаются взглядом. Такемичи прибивает к стене. Шиничиро улыбается, шепчет что-то беловолосому и кивает на него. Теперь и второй смотрит на него. По коже медленно ползут мурашки. Они оба поворачивается к работнице приюта.
— Мы заберем Такемичи. — говорил Сано, Доу хмурится.
— Мы? — выгибает бровь та. — Я не вижу здесь предполагаемой мамы.
— Ее и не будет, это мой парень. — Сано указывает на беловолосого.
Доу задыхается, когда слышит это. Черт возьми, опять? Че, про "наверстать упущенное" была не шутка его больного разума?
Надзирательница презрительно фыркает, но все равно кивает ему идти за ними, явно желая его сплавить больше, чем беспокоясь о чем-то другом.
Они заполняют привычные бумажки о опекунстве, точно собираясь вернуть его как вдоволь наиграются, а когда пара выходит, он влетает в кабинет, закрывая дверь.
— Я не поеду к ним. — рычит он, упираясь рукой в стол. Боль в пояснице спала только окало недели назад и он скорее выстрелит себе в висок, нежели снова ее почувствует.
— Бумаги уже оформлены, больше ты не наша проблема. — безразлично говорит женщина.
— Вам самим не надоело? Они же все равно вернут меня.
— Один из них твой родной отец.
Такемичи скрипит зубами. Да черта с два он признает его отцом только из-за крови!
— Разве я был такой уж проблемой? Я большую часть времени сижу в комнате, пока остальные создают кипишь.
— Остальные, — она выделяет это слово так же, как он. — нормальные. А ты — чудовище, не способное даже чувства проявить. С детства ты был таким.
Такемичи морщится на кличку, приобретенную здесь. Да знали бы они, кто такие настоящие монстры. К счастью, он больше не чувствует прежнего гнева, он привык, ему плевать, поэтому молча разворачивается и уходит.
— Все хорошо? — интересуется Шиничиро.
— Превосходно. — саркастично выплевывает он, и ждет пока новые опекуны пойдут вперед. Он не собирается становиться к ним спиной.
Примечания:
Если вы хотите сделать приятно автору не только лайком и отзывом, но и вкусняшкой, то вот: 4323 3473 9416 0789