молитвы палачей в брезента
1975. Дембель
Поезд тормознул с таким скрежетом, будто сам не хотел останавливаться в этом гиблом месте. Шедлетский вывалился на перрон, пропитанный запахом навоза и гнилой соломы. Деревня. Его деревня. Та самая, где даже вороны смотрят на тебя как на падаль.
Родители мертвы.
Официальная бумажка гласила - "несчастный случай". Но Шед знал правду. Нашли их в свинарнике: отца с перерезанным горлом, мать с размозженной головой. Свиньи уже начали своё дело, когда их обнаружили. Удобно. Ни следов, ни свидетелей. Просто ещё два трупа в длинной череде тех, что прошли через этот проклятый двор.
Он не рыдал. Не бился в истерике. Просто выкопал две ямы за сараем и бросил туда то, что осталось от тех, кто дал ему жизнь. Земля принимала плоть безропотно, как всегда.
Ферма.
Не просто клочок земли со свиньями. Это была крепость, построенная на костях. Дед выстоял против раскулачивания, подкупив чекиста золотыми монетами, спрятанными в колодце. Во время войны здесь исчезали дезертиры - их крики тонули в хрюканье голодных свиней. А потом менты десятилетиями закрывали глаза, получая свою долю мяса и самогона.
Теперь всё это принадлежало ему.
Первые дни Шед не спал. Пил, пока в глазах не плыло. Рубил мясо с такой яростью, будто хотел разрубить саму землю под ногами. Свиньи чуяли смерть в нём - по ночам метались в станках, визжали, бились о перегородки. Он ненавидел их. Ненавидел этот запах, эту грязь, эту жизнь, которая теперь стала его уделом.
Через неделю приехал милицейский "бобик". Из него вылез участковый Петренко - жирный ублюдок с жёлтыми зубами и потной физиономией.
—Шед, соболезную... родителям, - буркнул он, как будто говорил о плохой погоде.
—Чё надо?
—Есть груз. Разберёшь?
В багажнике лежал свёрток в брезенте. Шед не спрашивал, кто там.
—Деньги где?
Ему сунули несколько мятых купюр. Он молча засунул их в карман.
Тесак в руке. Свиньи, почуяв кровь, заволновались. Когда он развернул брезент, то увидел человека. Лет двадцати пяти. Лицо изуродовано, но грудь ещё поднималась.
—Блядь, Петренко, он живой!
—Ну так сделай неживым. Как ты свиней режешь?
Шед замер. Парень шевельнул губами:
"П-помоги..."
Он привык к трупам. Но не к этому. Оглянулся - Петренко уже заводил машину. Решение пришло мгновенно. Шед схватил тело и швырнул в загон. Свиньи набросились сразу. Их хрюканье, чавканье, визг смешались с предсмертными криками человека. Через пять минут от груза остались только клочья одежды.
Шед стоял и смотрел. В его глазах не было ни злорадства, ни сожаления. Только пустота.
Так начиналось его правление.
Месяц за месяцем Шед вгрызался в эту жизнь, как голодный пес в падаль. Но однажды понял — один уже не вывозит. Особенно когда утро начиналось с топора в руках, а ночь заканчивалась в луже крови и водки. Нужен был помощник. Не человек — тень. Такая же грязная и беспринципная, как он сам. И тень нашлась
Тот вечер был еще теплым, воздух пропитан запахом навоза и перегоревшего самогона. Шед сидел на крыльце, курил, тупо уставившись в небо, где редкие звезды тонули в дыму. Вдруг спина зачесалась —чутьё. Кто-то был на территории.
Он встал, плюнул, сунул бычок за воротник рубахи и пошел к сараю, где туши висели, как проклятые. Дверь скрипнула. Внутри — полутьма, липкий запах свежего мяса и... шорох.
Там был пацан лет шестнадцати, не больше. Грязный, как черт из трущоб, в порванной одежде, которая когда-то могла бы стать милицейской курткой. Лицо — острые скулы, глаза — два куска льда. В руках — кусок свинины, который он пытался стащить.
Это был 1х1х1х1.
Шед не закричал, не бросился бить. Просто перекрыл выход, скрестив руки.
— Чё, сука, воровать приперся? Руки.
Пацан не понял.
— Блядь, руки покажи, мразь! — Шед рявкнул так, что свиньи в загоне встрепенулись.
1x1x1x1 медленно разжал кулаки. Ладони — в царапинах, мозолях, въевшейся грязи. Руки работяги, знавшие только боль и голод. Руки детдомовского отброса, который уже успел побывать и воровской шестеркой, и бомжом на вокзале.
Шедлетский хмыкнул, плюнул на пол рядом с ногами пацана.
— Есть где ночевать?
Молчание.
— Есть кому тебя искать?
Опять молчание.
— Ну и хули ты тогда, блядь, стоишь как столб? — Шед рванул пацана за шиворот, швырнул к разделочному столу. — Будешь работать — будешь жрать. Сбежишь — найду и скормлю свиньям. Понял, гнида?
1x1x1x1 вытер лицо грязным рукавом, оставив кровавый след на щеке. Кивнул.
— Говори, блядь!
— Понял...
Так и остался. Не по своей воле — по воле голода и страха. Не человек — тень. Не работник — собственность.
А Шед тем временем уже наливал в ржавую кружку самогон, прикидывая, сколько продержится этот грязный пацаненок. Месяц? Два? Или станет таким же чудовищем, как он сам...
Жили они, как псы на цепи – злые, голодные, но прикормленные.
Утро начиналось с пинка под ребра – Шед будил пацана сапогом в бока:
— Вставай, мразь! Нехуй сопли размазывать!
1x1x1x1 поднимался, вытирая с лица грязь и слюни. Первым делом – к свиньям. Кормить, чистить дерьмо, забивать слабых. Кровь, визг, вонь. Потом – разделка туш. Тесак в руках, пот на спине.
Днем – груз. То труп в брезенте, то полуживой "должник". Шед учил:
– Режь по суставам, мудень. Чтоб не скрипело.
1x1x1x1 учился быстро. Сначала блевал после каждой "работы". Потом – только сплевывал кровь и шел дальше.
Вечером – еда. Шашлык, черный хлеб, самогон. Шед наливал пацану полкружки:
– Пей, сопляк. Мужиком станешь.
1x1x1x1 давился, но пил. Кашель, слезы, жгучая боль в горле. Шед ржал:
– Ну чо, милок, слабак?
Ночью – спали где попало. 1x1x1x1 – на куче мешков в углу. Шед – пьяный, на полу. Иногда бухал до беспамятства, иногда заставлял пацана чистить оружие.
Прошло время. 1x1x1x1 уже не вздрагивал от грубого окрика, не прятал глаза при виде крови. Теперь они с Шедлетским жили как два волка в одной берлоге – злые, но привыкшие друг к другу.
—Опять эту хуйню привезли? – 1x1x1x1 пнул ногой свёрток в брезенте, из которого сочилась тёмная жидкость.
Шедлетский, развалившись на ящике из-под патронов, хрипло засмеялся:
—А чё, милок, опять бабу пожалел? Или может, в попе у тебя совесть затерялась?
1x1x1x1 харкнул в сторону, доставая тесак:
—Да пошёл ты. Просто воняет уже, как в борделе после дешёвой шлюхи.
—Ага, а ты знаешь, как шлюхи воняют? – Шед поднял бутылку, сделав глоток, потом протянул её пацану.
1x1x1x1 взял бутылку, скривился, но потянул:
—Лучше, чем твой самогон. Это ж блядь даже свиньи пить не станут.
—Зато дешево и сердито, мой мальчик —Шед крякнул, поднимаясь. —Давай уже, разделывай этого ублюдка. А то к вечеру ещё один груз подвезут.
1x1x1x1 вздохнул, раскачивая тесак:
—Опять ментовские гниды своих корешей скидывают?
—Не корешей, мой юный друг – Шед закурил, прищурившись. —Это, блядь, называется – утилизация отходов. Мы – как та помойка, куда все несут своё дерьмо. Только платят нам за это.
1x1x1x1 резко опустил тесак, кость хрустнула:
—Ну и жизнь, блядь...
—А ты хотел как? Цветочки нюхать? – Шед пнул отрубленную кисть в сторону свиней. —Жизнь – она как эта мразь. Воняет, брызгается, но если правильно разделывать – можно и на хлеб с маслом заработать.
1x1x1x1 вытер лоб рукавом, оставив кровавую полосу на лице:
—Да пошёл ты со своими поговорками. Лучше скажи, когда водку нормальную купим?
Шед громко рассмеялся, хлопнув пацана по плечу так, что тот чуть не упал в лужу крови:
—Вот когда ты, сопляк, научишься разделывать тушу за пять минут, а не за полчаса – тогда и поговорим.
***
Сено хрустело под спиной, впиваясь колючками в кожу. 1x1x1x1 лежал, раскинув руки, как распятый. Глаза — два чёрных осколка, наполненных ужасом.
Шедлетский тяжело дышал над ним, пот капал с подбородка прямо на лицо пацана.
— Я ТУТ ТВОЙ БОГ, СУКА! — рёв, как у раненого зверя, разорвал тишину.
Его руки, грубые, в шрамах, впились в бёдра 1x1x1х1, раздирая плоть. Боль — острая, жгучая, бесконечная.
1x1x1x1 не кричал. Не дёргался. Только губы шевелились, беззвучно, как у мертвеца:
— Аминь...
Шедлетский оскалился, сжимая горло пацана.
— Повтори, мразь!
— Аминь...— шёпот, едва слышный, но от этого ещё страшнее.
Внутри всё горело. Ломалось. Рушилось. 1x1x1x1 больше не чувствовал своего тела. Только пустоту. Только холод. Шедлетский рычал, двигаясь, как машина для убийств.
— Вот так, сука... Вот так... Ты теперь мой. Навсегда.
1x1x1x1 закрыл глаза, единственное что он чувствовал это стыд и предательство.
А потом — тишина.
Шедлетский отстранился, вытирая пот с лица. 1x1x1x1 лежал неподвижно.
— Вставай.
Пацан не шевелился.
— Я сказал — ВСТАВАЙ!
Удар. Ещё удар. 1x1x1x1 медленно поднялся. Ноги подкашивались. Внутри — пустота.
— Завтра работаешь. Как ни в чём не бывало.
1x1x1x1 кивнул. Он больше не верил в Бога. Теперь его Богом был Шедлетский.
Но не тут то было, 1х1х1х1 на следующее утро сбежал и пропал на неделю. Шедлетский не стал его искать, понял что натворил и поэтому лишь пожал плечами.
***
Дверь с грохотом распахнулась, и мент ввалился внутрь, волоча за шкирку 16-летнего 1x1x1x1. Бросил его на грязный пол, как мешок с костями.
— Вот твой пиздюк, Шедлетский.
1x1x1x1 упал на колени, весь в грязи и синяках. Губа разбита, нос кровоточит, глаза — два чёрных осколка страха.
Шедлетский медленно поднялся с лавки, сапоги гулко стучали по полу.
— Ну и нахуя ты его приволок, а? — голос хриплый, как скрип ржавой двери.
Мент усмехнулся, вытирая пот со лба:
— Пусть сам решает, что с ним делать. Мне он уже надоел.
Шедлетский шагнул вперёд, схватил 1x1x1x1 за волосы, задрал его лицо к свету.
— А, ну конечно. Опять за своим пришёл, сука?
1x1x1x1 не отвечал. Только губы дрожали.
Шедлетский дёрнул его, протащил через весь сарай и швырнул на сено. На то самое сено.
— Ну что, мразь? Опять за своим?
Он навис над ним, кулаки сжаты. В глазах — ярость, смешанная с чем-то ещё.
1x1x1x1 сжался в комок, ожидая удара.
Но вдруг...обнял
Грязные, дрожащие руки впились в спину Шедлетского. Лицо уткнулось в его шею.
— Прости...— шёпот, мокрый от слёз и крови.
Шедлетский застыл.
— Отпусти, блядь... — но голос уже не рычал.
1x1x1x1 не отпускал. Трясся, как в лихорадке. Шедлетский вздохнул. Разжал кулаки.
— Ну и пидор ты, блядь...— Но не оттолкнул.
Сарай был тихим. Только прерывистое дыхание. Только сено, пахнущее старым дерьмом и кровью. И два ублюдка, которые больше не знали, кто из них жертва, а кто палач.
В сарае только тяжёлое дыхание Шедлетского, только прерывистые всхлипы 1x1x1x1, уткнувшегося лицом в его грязную телогрейку.
— Отпусти, блядь... — Шед снова пробормотал, но руки его сами сомкнулись на спине пацана — грубо, по-зверски, но уже не для того, чтобы бить.
1x1x1x1 не отпускал. Вцепился, как утопающий. Пальцы дрожали, ногти впивались в ткань.
— Я б... я б не вернулся... если б знал, куда идти... — выдавил он сквозь стиснутые зубы.
Шедлетский замер. Потом резко дёрнул головой, будто отгоняя какую-то дурную мысль.
— Заткнись, мразь.
Но в голосе уже не было злости. Была усталость. Та самая, что копилась годами — от крови, от водки, от этого проклятого сарая, в котором они теперь оба застряли, как два трупа в одной могиле. Он грубо оттолкнул пацана, но не до конца — одной рукой ещё придерживал за плечо, будто боялся, что тот рухнет.
— Всё, хватит ныть. Иди мойся. Воняешь, как блядь после дешёвого клиента.
1x1x1x1 кивнул, вытирая лицо рукавом. В глазах ещё стоял тот самый ужас, но теперь в них появилось что-то ещё. Что-то живое. Шедлетский отвернулся, доставая из кармана смятую пачку сигарет.
— Завтра... завтра рано вставать. Груз новый подвезут.
— Я знаю.
— Знаешь, блядь... — Шед прикурил, глубоко затянулся. — Тогда не хулигань. И больше... больше не приползай ко мне, как последняя шлюха. Понял?
1x1x1x1 снова кивнул. Он понял. И Шедлетский тоже. Они больше не говорили об этом. Не надо. Всё и так было ясно.
В эту же ночь Шедлетский пьёт. Глухо, методично, как будто пытается выжечь изнутри что-то, что не даёт дышать. Самогон — дерьмовый, палёный, но сегодня он пьёт его, как воду.
"Зачем?"
Вопрос глупый. Он знает ответ. Потому что мог. Потому что этот пацан — никто. Безродный щенок, которого можно пнуть, ударить, сломать. Потому что после армии, после всех этих "друзей", которые предали, после родителей, которые сдохли как собаки — он ненавидел всё, что было слабее его.
"Но он вернулся."
Стакан дрожит в руке. Шедлетский злится — на себя, на пацана, на этот грёбаный сарай, который теперь пахнет не только кровью и потом, но и чем-то ещё. Чем-то, что заставляет его сжимать кулаки.
"Обнял, блядь. Как последний тряпка."
Он ждал ножа в спину. Ждал, что пацан сбежит, предаст, ударит исподтишка. Но тот... обнял. Шедлетский резко вливает в себя ещё стакан. Горит. Хорошо.
"Он испугался. Вот и всё."
Но это ложь.
Он видел глаза пацана. Там был не просто страх. Там было... понимание. И это бесит больше всего.
"Он думает, что я такой же, как он. Думает, что мы..."
Шедлетский с силой бьёт кулаком по столу. Бутылка подпрыгивает.
"Нет. Я не слабый. Я не..."
Но в голове — картинка. Пацан, прижавшийся к нему. Дрожь в плечах.
"Аминь."
Шедлетский хохочет. Хрипло, зло.
"Бога нет. А если и есть — он давно на нас насрал."
Он допивает бутылку. Завтра будет новый день. Он снова станет тем, кем должен быть — чудовищем. А этот пацан...Шедлетский смотрит в темноту сарая, где спит 1x1x1x1.
"Если сдохнешь — я тебя сам похороню. Если предашь — убью. Если..."
Мысли путаются. Он больше не хочет думать. Утром всё будет как обычно.Но где-то глубоко, в самом чёрном углу души, Шедлетский уже знает — что-то сломалось. И это страшнее, чем любой враг. Потому что сломано — в нём самом.
Шедлетский сидит в темноте, бутылка уже почти пуста, но огня внутри не меньше. Он не хочет думать об этом, но мысли лезут, как крысы из щелей.
"Зачем?"
Не потому что хотел. Не потому что нравилось. Потому что так проще. Проще сделать его таким же грязным, как сам. Проще раздавить, чем признать — этот пацан уже сломлен. Ещё до него. Ещё до сарая. Он пьёт глубоко, до хрипа. Но правда в том, что он не мог остановиться. Потому что если пацан не боится — значит, он сильнее. Если не ненавидит — значит, простил. А если простил... Тогда Шедлетский — не чудовище.
А просто одинокий ублюдок, который даже изнасилование превратил в жалкую попытку доказать что-то самому себе. Он бросает бутылку в стену. Стекло разбивается.
"Всё. Хватит."
Утром он снова будет грубым. Снова будет бить. Но теперь он знает правду. Он не хотел его ломать. Он хотел, чтобы кто-то сломался вместе с ним.
А пацан... Пацан просто обнял. И это страшнее любого ножа. Потому что он не стал мстить. Он остался. И теперь Шедлетский должен жить с этим.
***
1x1x1x1 лежит на сене, свернувшись калачиком. Тело болит, но боль эта — старая, знакомая. Как ржавый гвоздь в ботинке, к которому привык.
"Зачем вернулся?"
Вопрос глупый. Куда идти? Детдом? Улица? Да хуй там. Там либо сдохнешь зимой, либо менты прибьют, либо такие же, как он, но пострашнее Шедлетского.
"А этот... этот хотя бы свой."
Бога нет. Если бы был — не допустил бы, чтобы его так прессовали. Не допустил бы, чтобы Шедлетский... Но он не злится.
Странно.
Должен был злиться. Должен был ненавидеть. Должен был убить его во сне. А вместо этого...
"Обнял."
Сам не понял, зачем. Руки сами протянулись. Может, от страха. Может, от того, что Шедлетский в тот момент выглядел так же потерянно, как он сам.
"Он тоже боялся."
Мысль дикая. Шедлетский — громадина, бык, который рвёт людей голыми руками. Но в тот момент, когда 1x1x1x1 вцепился в него — почувствовал, как тот дрожит. Не от злости. От чего-то другого. 1x1x1x1 переворачивается на спину, смотрит в потолок.
"Завтра будет больно."
Шедлетский опять будет орать. Опять заставит чистить свинарник. Может,
ударит. Но теперь он знает — этот урод его боится.
И это...смешно.1x1x1x1 вдруг ухмыляется в темноте.
"Я обнял его, а он не смог добить."
Значит, где-то внутри — слабее. А раз так...Завтра. Послезавтра. Через год. Он дождётся. И когда Шедлетский окончательно сломается — 1x1x1x1 будет там. Чтобы посмотреть в глаза. И сказать:
"Аминь, сука."