Папа научил меня лизать раны

Кулкид взрослеет.

Папаша только сейчас опомнился — пацана в школу сдавать надо. Думал, всему сам научит, а на деле хуйня: свиней режет — да, уголовный кодекс — наизусть, как сделать обрез и коктейль Молотова — с закрытыми глазами всё, а вот сумму долгов посчитать не может. Письмо заканчивалось на "хуй", выцарапанный гвоздём на двери "Жигулей" какого-то лоха.

И вот Кулкиду уже 13, а его зачисляют в первый класс. Школа — интернат для сброда, жертв кривых абортов и детей, которых мамки рожали между запоями. Класс значения не имел — везде одни дегенераты. У Кулкида хоть мозги есть, просто знаний ноль.

Первое сентября Кулкид ждал, как мент — взятку. Мафия подогнала форму — пиджак на три размера больше, но зато с карманом под ствол. Его рваные шорты и засаленный свитер с олимпийским мишкой сменились на "строгий костюм". Канцелярию он, конечно, стащил сам — 90% магазина в рюкзаке.

Но школа оказалась не такой весёлой, как рассказывали. Учитель бубнил про Ленина, заставлял складывать палочки и писать палочки же. Но Кулкид схватывал на лету: 150 слов в минуту, счёт до тысячи, сочинения — хоть корявые, но осмысленные.

Проблема была не в классе. Там сидели инвалиды во всех смыслах — от природы, от жизни, от водки мамашиной.

Например— Витёк-ДЦПшник — ноги кривые, как у краба, но руки — каменные. Книжки рвал просто так, от злости. Учителя боялись его трогать — вдруг закидает учебниками?

Светка — вечно улыбалась, пускала слюни и рисовала каракули в тетрадях. Однажды съела мелок, потом два дня зеленым срала.

Лёха — потомок алкашей, в 13 лет уже знал, как разбавлять самогон жжёным сахаром. Считал до десяти с трудом, зато мог открыть любую бутылку зубами.

Женька — падал в припадке раз в неделю, бился головой об парту. После уроков его выносили в коридор, как мешок с картошкой.

И главный — Санёк-Псих. Тихий, пока не дернется. Тогда хватал ножницы и резал всё, что движется. Однажды чуть училке палец не отхерачил — она потом на больничном месяц отходила.

Кулкиду с ними было проще, чем с нормальными. Они хотя бы не лезли, не спрашивали, почему у него в рюкзаке кастет вместо пенала. Не тыкали пальцем в шрамы на руках.

Но шпана... Вот это была проблема.

Группировки с тупыми названиями вроде "Универсам", которые Кулкид ещё в детстве считал их стадом баранов, пацаны, которые грабили лохов по указке местных уголовников. Он плевался — после шайки Мафиозо эта мелочь казалась жалкой пародией.

Но одиночество — штука подлая.

И вот его затянуло в "ОПГ: Сопляки". Затащил туда пацан по кличке Гной.

Первое собрание.

Правило простое: драка с самым сильным, при победе уже можно и пришиться

Кулкид вышел в круг на футбольном поле. Перед ним встал Пельмень — здоровый детина, жирный, как свинья перед забоем. На фоне тощего Кулкида он выглядел, как гора мяса.

Но Кулкид знал, куда бить, уроки его папаш не прошли даром. Через пять минут Пельмень лежал, свернувшись калачиком, хрипя и пуская пузыри. Его выперли из банды с позором — теперь ему проще было свалить из района, чем отмыться от унижения, ведь теперь он стал чушпаном.

А Кулкида приняли и дали кличку — "Босс Молокосос". Теперь у него были свои люди и проблем не меньше. Наивный думал, что после драки с Пельменем его примут как своего, но хуй там.

"Сопляки" собрались за гаражами, курили палочки от лилий, сплёвывали мокроту под ноги. Гной, тот самый, что затащил Кулкида в банду, щёлкнул зажигалкой и сунул заженую палку ему в рот, но тот выкинул её, потому что курил уже нормальные сигареты (воровал у родителей).

— Ну что, Босс Молокосос, — хрипло заговорил он, — ты Пельменя сделал, это да. Но у нас тут правило: скорлупа вроде тебя должна кому-то насрать в жизнь. Иначе не уважать.

— Кого наёбывать будем? — Кулкид спросил с интересом

— Димона. — Гной усмехнулся, показал гнилые зубы.

Димон старше их на два года. Уже брился. Уже пил водку без рвоты. Уже имел дело с местными уголовниками. Даже поговаривают, что от него залетела старшеклассница.

— Он крышует ларёк у школы, — пояснил Гной. — Берёт дань с бабок за семки. Нам — не даёт, говорит, мы сопляки.

Кулкид прикинул:

— Чего от меня надо?

— Чтобы он больше не подходил к ларьку. Вообще.

Пацаны переглянулись. В их глазах читалось: "Сдохнешь, мелкий".

***

Ларёк был жестяной коробкой, облепленной похабными надписями. Димон сидел на крыше, курил, сплёвывал вниз на прохожих.

— О, Сопляки! — заорал он, увидев их. — Чего, падаль, приперлась? Опять семок без денег захотелось?

Гной толкнул Кулкида вперёд.

— Это тебе, уёбок.

Димон спрыгнул, подошёл вплотную. Ростом — на голову выше.

— Ты че, мелкий, смерти захотел?

Кулкид не ответил. Он выстрелил коленом в пах. Димон загнулся, но не упал — схватил Кулкида за горло.

— Я тебя задушу, сука!

Кулкид рванулся, вырвал из кармана гвоздь и воткнул Димону в бедро.

Тот взвыл, разжал пальцы.

— АХ ТЫ...

Кулкид не дал договорить — прыгнул на него, повалил в грязь, начал молотить кулаками по роже.

— Больше... не подходишь... к ларьку... ПОНЯЛ?!

Пацаны стояли, остолбенели, глядя на то как Димон валяется на земле весь в крови и хрипит. Откуда у такого малыша столько силы они не понимали, а он не понимал когда остановиться нужно и продолжал месить лицо в кашу, пока его не оттолкнули.

— Всё. Больше он не проблема.— Кулкид встал, отряхнулся.

— Да... Теперь ты точно свой.— Гной медленно кивнул.

***

На следующий день Кулкид пришёл на стрелку к гаражам, где обычно тусила их опг. Но вместо своих пацанов его ждали трое незнакомых гопников.

В центре стоял Вова Донбасс - старший брат того самого Димона. На две головы выше Кулкида, с перебитым носом и кастетами на обеих руках. По бокам - его кореши: тощий Глист с велосипедной цепью и здоровяк Костя Водолаз с монтировкой.

—Ну что, школота - Вова плюнул под ноги, - —думал, просто так моего брата гвоздём ковырять будешь?

Кулкид оглянулся - его "кореши" из стояли метрах в десяти, бледные как смерть. Кинули его на производ судьбы к этим трём зверям.

—Трое на одного? - Кулкид медленно расстегнул пиджак, - —Сопляки, бля, даже драться по-пацански не можете.

—Ты моего брата вчера по-честному, да? Гвоздём в бедро?— Вова рассмеялся, он сделал шаг вперёд.

В этот момент Глист с размаху хлестнул цепью по спине Кулкида. Тот рухнул на колени, почувствовав, как по спине разливается горячая волна боли.

—Слабо, школота? - Глист захихикал, обнажая жёлтые зубы.

—Слабо - это когда трое гопников одного первоклассника валят толпой — Кулкид поднял голову

Вова взбесился. Свинцовый кастет со свистом рассек воздух, разбивая мелкому нос. Кровь хлынула ручьём, смешиваясь с грязью на лице.

—Ещё?- прохрипел Кулкид, выплюнув сломанный зуб.

Ответом стал удар монтировкой в ребро. Хруст, вспышка боли - и мир поплыл перед глазами. Кулкид рухнул лицом в лужу.

—Вот и всё, пацан. Теперь ты...— Вова наступил на грудную клетку и стал выжимать в землю.

Громкий щелчок затвора оборвал его речь. Из-за угла вышел 1x1x1x1 с обрезом в руках.

—Трое на одного? - его голос звучал спокойно, - Это по-вашему по-пацански?

Глист дёрнулся было бежать, но выстрел в воздух остановил его.

—Следующая пуля - в колено, - предупредил 1x1x1x1.

—Это... это не твоё дело, мужик— Вова

—Мой сын - это моё дело, - 1x1x1x1 передёрнул затвор. - Разборки - это одно. Но трое взрослых лбов на одного пацана - это уже пиздец.

Костя первым бросил монтировку в лужу. Глист последовал его примеру. Вова медленно снял кастеты.

—Забирай своего щенка, - пробормотал он, - Но пусть больше не лезет не в своё дело.

—Если ещё раз тронете моего - приеду с Шедлетским. И будем кормить свиней свежим мясом.— 1x1x1x1 усмехнулся

Когда гопники ушли, 1x1x1x1 поднял Кулкида

—Урок усвоил?

—Да, - Кулкид вытер кровь с лица, - Один в поле не воин.

—Зато честно, - хмыкнул отец.

Кулкид ковылял рядом с отцом, прижимая руку к ребру. Кровь из разбитого носа уже запекалась коркой на губах, но это было не больно. Больно было внутри. Они шли через пустырь, мимо гаражей, где еще час назад Кулкид был «Боссом Молокососом», а теперь — просто преданным пацаном с пустотой в груди.

1x1x1x1 молчал. Не ругал, не учил жизни — просто шагал, изредка поглядывая на сына.

И тут Кулкид споткнулся. Не о камень, не о яму — о собственную дрожь.

— Па... — голос сломался, как тот самый гвоздь в бедре Димона.

Отец обернулся. Увидел слезы. Не сопли от боли, не нытье — настоящие, яростные, горькие.

— Чё ты... — 1x1x1x1 даже растерялся.

Кулкид всхлипнул, потом зарычал и разрыдался.

— ОНИ МЕНЯ КИНУЛИ! — он бил кулаками по воздуху, по своим же коленям, по невидимому врагу. — Я ЗА НИХ ВСТАЛ, А ОНИ... ОНИ ЖИВЫЕ ТРУПЫ!

1x1x1x1 стоял, как столб. Впервые видел сына таким. Не дерзким волчонком, не холодным маленьким убийцей — ребенком, которому больно.

— Ты думал, они друзья? — наконец выдавил отец.

— Я ДУМАЛ, ОНИ ХОТЯ БЫ НЕ ТРУСЫ! — Кулкид вытер лицо рукавом, оставив кровавый мазок. — Я ИХ НЕ ПРЕДАВАЛ!

Тишина. Только тяжелое дыхание Кулкида и хруст пальцев 1x1x1x1, сжимающих обрез.

— Слушай сюда, — отец присел на корты, чтобы быть на уровне сына. — Друзья — это те, кто в огонь за тебя пойдет.тА эти... — он кивнул в сторону гаражей, — это мусор.

— Я ХОЧУ НОРМАЛЬНЫХ ДРУЗЕЙ! — взвыл Кулкид. — НЕ ШЕДА, НЕ ТВОИХ МУСОРОВ, НЕ СВИНЕЙ НА ФЕРМЕ!

1x1x1x1 замер. Потом резко схватил сына за подбородок, заставил смотреть себе в глаза.

— Ты не для этого мира. — прошипел он. — Ты — мой сын. Ты сильнее их. Ты умнее. Ты выживешь там, где они сдохнут.

Кулкид дрожал.

—Но я один...

Отец отпустил его, встал, поправил обрез за поясом.

— Нет. — сказал он просто. — Я — с тобой.

Кулкид шаркал дальше по пыльной дороге, прижимая окровавленный рукав к разбитой губе. Отец шагал чуть впереди, как всегда — спина прямая, взгляд в никуда.

— Па... — Кулкид ковырял ногтем засохшую кровь на костяшках. — А у тебя... ну... кроме Шеда... друзья вообще были?

1x1x1x1 замедлил шаг. Не остановился — замедлил.

— Были.

— И чё с ними?

Отец резко харкнул в кусты, сплюнул желчь и самогон.

— Один сдох в Афгане. Пуля в живот — три часа орал, пока не истёк. Второй в детдоме был, забрали в колонию и там же сдох. — А третий... — 1x1x1x1 внезапно усмехнулся, но глаза остались мёртвыми.— Был один долбоёб. В милиции. Думал, мы кореша. Я ему — про взятки, он мне — про честную службу. Потом… —внезапно оскаливается— …оказалось, этот уёбок стучал на меня в ОБХСС.

Кулкид замирает. Отец наклоняется так близко, что пахнет табаком и железом.

— Мы с Шедом закопали его там, где розовая хрюкает.

— Значит… дружба — это хуйня? —Кулкид шёпотом спросил

1x1x1x1 резко хлопает его по затылку, но без злости

— Нет, дебил. Дружба — это когда ты знаешь, за кого положить жизнь. А таких — щёлкает пальцами —…раз-два и хуй сосчитаешь.

Через время они дошли до дома и сразу же отправились на кухню залечивать раны. Дверь хлопает так, что с подоконника падает пустая бутылка. Кулкид, прижимая окровавленный рукав к рассеченной брови, плюхается на кухонный стул. 1x1x1x1 рывком выдергивает из стола ящик — банки с таблетками, бинты и бутылка водки грохаются на стол, как трупы после хорошей разборки.

— Раздевайся, герой. — сказал хрипло 1х1х1х1 закуривая

Кулкид стягивает залитую кровью рубашку. На животе — синяк размером с блюдце, на руке — рваная дыра от гвоздя. Отец хмыкает, наливает стопку водки — себе, потом вторую — сыну.

Кулкид морщась от жжения в ранах, но гордо

— Я их сделал. Троих.

1x1x1x1 разрывает пачку марли зубами

— Вижу.— Тычет в синяк.— Это — от монтировки.— Шманает йодом прямо в рваную рану. —Это — от цепи. А вот это... —внезапно давит на ребро — Кулкид аж подпрыгивает — ...это, блять, от кастета.

Кулкид стискивает зубы, но не орет. Отец одобрительно хмыкает, заливая рану йодом. Жидкость пенится, шипит, как змея. Запах — резкий, боль — острая, но он знает - это лучше, чем гнить заживо.

Тут внезапно кулкид спрашивает сквозь стиснутые зубы от шипящего йода.

— Па...почему Шед с нами если остальные люди говно?

1х1х1х1 медленно вытирает руки об штаны и хрипло смеется

— Потому что мы с ним...как твои рёбра. Срослись криво, но держимся.

—Но он же не...как все? Не предал, даже когда он тебя на...— тут Кулкид понял что встал на минное поле и резко замолчал, но тут же дрожащим голосом добавил—не бросил на войне.

1х1х1х1 резко хлопнул бутылкой по столу и свирепо глянул на Кулкида, но после последних строчек успокился и вздохнул. Неожиданно тихим голосом он сказал

—Люди дерьмо, но иногда в этой куче дерьма попадается алмаз. Грязный, поцарапанный, но не рассыпается. — тут он хмыкнул и посмотрел на ободранную стену где в разитой фоторамке висит фотография со времен Афгана.

На фотографии Шедлетский обнимает 1х1х1х1 на фоне БТР, оба смеются и измазаны то ли грязью, то ли чужой кровью, но со стороны выглядели счастливо.

—Видишь того жирного урода? Он мог меня легко бросить, но нет же! Протащил несколько километров и заставил в госпитале меня оперировать. Он мог бы меня не принимать к себе как ободранного котёнка а просто скормить свиньям, он мог бы донести на меня, задушить, блять...—1х1х1х1 останавливается и смотрит на сына, после садиться на корточки перед Кулкидом — Он мог — голос отца внезапно сорвался в хрип, будто в горле застрял осколок, — просто уйти. Но этот долбоёб...

Он резко встал, отвернулся к окну, чтобы Кулкид не видел, как дергается его скула.

— ...он остался.

Тишина. Только треск перегоревшей лампочки над столом.

1x1x1x1 вдруг развернулся, схватил Кулкида за подбородок — не больно, но так, чтобы тот понял:

— Вот слушай сюда, мразь. Если когда-нибудь найдёшь такого же упыря, который будет терпеть твоё говно, даже когда ты его в дерьмо топчешь... Не отпускай. Потому что...

Голос снова сломался. Он выпустил Кулкида, потянулся к фотографии, провёл пальцем по потрескавшемуся стеклу.

— ...потому что это и есть семья.

И тут — неожиданно — он обнял Кулкида. Грубо, неловко, как будто боялся, что сын исчезнет, если сожмёт сильнее. Всего на секунду.

— Шед — мой алмаз. А ты... — он отстранился, резко вытер лицо рукавом, — ...ты мой гвоздь в жопе. Но свой.

И тут же, будто испугавшись сказанного, швырнул в Кулкида банкой с йодом:

— Теперь зашивай сам, герой. Научись.

***

Кулкид сидит за столом, подпер голову рукой, перед ним — потрёпанный учебник. На странице — дурацкий рассказ про "верную дружбу мальчиков", которые "делились конфетами и помогали друг другу". На столе — грязная кружка с чаем, кастет вместо ластика, а за окном — привычный вой пьяного подъезда.

" Вот бред. Петя и Вася дружили с детства. Всегда делились. Поддерживали. Где эти Петя и Вася, когда тебя бьют по лицу монтировкой? Где они, когда ты ночью стираешь простыни с дерьмом и кровью?

...А если бы у меня был такой друг? Не Шед, не папа — а просто... другой пацан. Чтобы дурачились, дрались, может, даже воровали вместе. Не потому что "надо выживать", а просто так. Потому что весело. Но у меня нет друзей. Только папин нож в кармане и Шед, который смеётся, когда я падаю.

Хотя...Алкаш тот со двора... с ним было нормально. Просто пнули мяч. Никто никого не предал. Не украл. Не сдал. Может, дружба — это не про навеки, а про то, чтобы в какой-то момент не быть одному? Но я не знаю. В учебниках не пишут, как дружить, когда за твоей спиной — ферма с трупами и отец, который обнимает только пьяным. ...Ладно. Хуй с ней, с дружбой. Завтра опять пойду к алкашу. Может, мяч остался..."

Дверь скрипнула. В комнату ввалился 1x1x1x1, потягиваясь после очередной пьянки. Увидел сына за книгой, хмыкнул и плюхнулся рядом, отчего стол жалобно скрипнул.

1x1x1x1 выдергивает учебник из рук Кулкида

— О, ёбаный воспитатель! Что, опять эту муть впаривают?

Он пролистал пару страниц, фыркая. Дошёл до иллюстрации, где улыбающиеся дети сажали деревья, и громко ржанул:

— Бля, ну и пиздёж! Кто это, блять, вообще пишет? Давайте все дружить, делиться, бла-бла-бла...— резко швыряет учебник в угол —Херня. В жизни так не бывает.

Кулкид молча смотрел на отца. Не соглашался, но и не спорил. 1x1x1x1 внезапно становится серьёзным, тыча пальцем в сына

— Слушай сюда, пацан. Читать-писать тебя научили — и хуй с ним. Всё остальное — для лохов.

Он наклонился ближе, и в его глазах мелькнуло что-то почти… отеческое.

— Жизнь — не учебник. Тут либо ты, либо тебя. Друзья? Да хуй их знает, есть они или нет. Но если и есть — то это те, кто в огонь за тебя пойдёт. А не эти сопливые Петьки с Васеньками.

Кулкид кивнул. Не потому что полностью согласился, а потому что знал: спорить бесполезно.

— Ладно, хватит этой хуйни. Пойдём, я тебе покажу, как правильно ствол чистить. Полезнее будет.

Кулкид закрыл учебник и отодвинул его ногой под стол.

"Может, он и прав. Может, дружба — это не про карандаши и кроликов. Но тогда… почему мне всё равно хочется верить, что где-то есть такие же, как я? Не для выживания. Просто… чтобы было не так одиноко."

Но вслух он не сказал ничего. Просто пошёл за отцом чистить ствол.

***

Школа.

Кулкид пинает дверь ногой – она с грохотом распахивается, и коридор замирает.

Тишина.

Потом – шепот.

—Это он… – девчонка с синяком под глазом шарахается к стене, пряча за спиной потрепанный учебник.

—Тот самый, который Пельменя в фарш превратил? – гопник в растянутом свитере резко отворачивается, делая вид, что ковыряет грязь под ногтем.

—Слышал, его батя – мент… – шепот из-за угла, но голос обрывается, когда Кулкид поворачивает голову.

—Да хуйня! У ментов дети – дауны! – кто-то смеется, но слишком громко, слишком нервно.

И тут – резкий голос сзади:

—А моего отца посадили!

Кулкид медленно оборачивается.

Перед ним – тощий пацан с перекошенной челюстью. Глаза горят, кулаки сжаты.

—Твой папаня… Он моего отца в зону упек!

Коридор замер. Даже учительница в дверях кабинета застыла, не решаясь вмешаться.

Кулкид смотрит на него. Не торопится.

Потом – шаг вперед.

—Значит… твой отец – мразь? – голос тихий, но все слышат

Пацан дергается, как ужаленный.

—Чё?!

Кулкид еще на шаг ближе.

—Если его посадили – значит, заслужил. – палец тычет в грудь обидчику. —А если не нравится – иди и вытаскивай его. Только смотри… – внезапно хватает пацана за воротник, притягивает так близко, что тот чувствует запах металла от его куртки, .—..чтобы он больше не попадался. Иначе – приду за тобой.

Толпа резко отшатывается. Его резко отпускают. Пацан падает на пол, давясь кашлем. А Кулкид уже идет дальше – по коридору, который расступается перед ним, как от прокажённого.

—Чудовище… – кто-то шепчет

Кулкид ухмыляется. Ему плевать, он просто идёт на урок.

На большой перемене он решил пойти в туалет, как только он закончил то в проёме оказалось трое отморозков: Гнида(сын местного уголовника педофила), Штырь(дебил от рождения) и Жмых(малолетний вор неудачник).

Тут Гнида плюёт в сторону Кулкида

— О, ментовское отродье! Твой папаня моего в зону упек, теперь ты ответишь, сука!

— Твой батя — говно. Чё дальше? — Кулкид молча застегивает ширинку. Глаза — как у волчонка перед дракой: холодные, без страха.

Жмых резко бросается, пытаясь прижать Кулкида к писсуару. Но Кулкид не зря с пяти лет дрался с Шедлетскими свиньями — он резко уходит в бок, бьет коленом в пах, и Жмых с визгом падает в лужу мочи.

Тут Штырь достаёт заточку из рукава

— Щас, мразь, я тебе морду порежу!

Кулкид хватает швабру и бьёт ей хулиганов. Первый удар — по кисти с ножом. Хруст костей. Второй — в живот. Штырь орет, падает, блюет прямо на свои туфли.

Гнида в ужасе пятится

— Да вы чё, пацаны! Он же...

Кулкид бросает швабру, шагает к Гниде. Тот прижимается к стене, глаза бегают.

— Слушай сюда, Гнида. Мой папа — мент. Да. Но он таких, как ты, в свинарник отправляет. И если ты еще раз на меня плюнешь...— внезапно хватает Гниду за волосы, бьет лицом об стену —...я тебя лично туда отведу. Понял?

Гнида хнычет, кивает. Кулкид отпускает его, вытирает руки о штаны.

— И передай всем: я не ментовский сынок. Я — Кулкид. И если кто-то хочет проверить — пусть приходит. Но потом не жалуется.

Он выходит. В туалете — тишина, только Жмых стонет в луже, а Штырь давится рвотой. По школе уже ползет слух, что Кулкид троих в туалете размазал.

А тем временем был обед и времени терять нельзя, живот все таки сводит. Спустившись на первый этаж он прошёл в столовую, где столы заляпаны жиром, в воздухе вонь горелого компота, а на раздаче повариха шлепает серые порции баланды на тарелки из под туберкулёзного диспансера. Кулкид берёт поднос и кашу с комками. Садится в угол один и ест молча.

Внезапно — тень над столом.

Перед ним плюхается парень лет восемнадцати. Лицо в шрамах, глаза мертвые как у рыбы, а на шее наколка “GAD DED”, по факту это god is dead, но кольщик прогуливал уроки английского.

– Ты новенький, да? – голос хриплый, с перегаром. – Меня зовут Костлявый. Я тут... крыша.

Кулкид даже не поднимает головы.

– Дань. Двадцать рублей. Или… – Костлявый наклоняется, запах дешевого самогона бьет в нос, – будешь мне должен. На счетчик.

Кулкид медленно откладывает ложку.

– Нет.

Тишина.

Потом – хлюп!

Каша летит ему в лицо. Горячая, липкая, залепляет глаза. Кулкид медленно вытирает лицо рукавом.

– Ну и зря... – Костлявый усмехается.

Вилка вонзается ему в руку.Кровь брызгает на стол. Костлявый орет, хватается за кисть. Кулкид уже встает.

– Счетчик? – он подходит ближе, вынимает вилку. – Давай посчитаем.

Раз! – вилка втыкается в ладонь.

Два! – удар головой в нос. Хруст.

Три! – Костлявый падает на пол, а Кулкид ставит ногу на его глотку.

– Теперь ты мне должен, – он наклоняется. – И процент грабительский.

В столовой мертвая тишина, даже повариха роняет сигарету в суп. Никто не думает разнимать драку, все смотрят с ужасом.

Костлявый корчится на полу, хватаясь за пробитую ладонь. Кровь хлещет между пальцев, смешиваясь с размазанной по линолеуму кашей.

— ЁБ ТВОЮ МАТЬ! — он орет так, что с потолка сыплется штукатурка. — Я ТЕБЕ УСТРОЮ! У МЕНЯ ОТЕЦ В "БРАТВЕ"! ТЕБЯ В РЕЗНЮ ПЕРЕДАДУТ, МРАЗЬ! ТВОЮ ТУШУ ШЕДЛЕТСКОМУ НА КОРМ ОТДАДУТ!

Тишина. Потом — хриплый смех. Кулкид наклоняется, вытирая окровавленную вилку о куртку Костлявого.

— А Шедлетский… — голос тихий, будто шепчет на исповеди. — Это мой дядя.

Глаза Костлявого расширяются.

— Ч...чё?

Кулкид ухмыляется, показывая зубы — как волчонок перед первым убийством.

— Да. Тот самый. Который свиней кормит.

Костлявый вдруг замолкает. Потом — начинает блевать. Не от боли. От страха.

Весь класс слышал истории. Как Шедлетский "утилизирует" долги. Как его свиньи три дня не могут переварить особо жилистых клиентов.

— Так что... — Кулкид встает, пинает Костлявого сапогом в бок. — Передай своему папане. Пусть заходит в гости. Дядя Шед любит... гостей.

Он разворачивается и идет к выходу. За спиной — тихий всхлип.

Костлявый не просто проиграл, а только что подписал себе и отцу смертный приговор.

***

Кулкид в одиночестве пинал потрепанный мяч, оставляя следы на утоптанной земле.

Тени становились длиннее, когда из подъезда выкатилась массивная фигура. Минос Прайм – двухметровый исполин с бородой, посеребренной временем и алкоголем, – тяжело опустился на покосившуюся скамейку. Его лицо, покрытое винными пятнами, напоминало старую карту сражений. Он откупорил бутылку с самодельным вином и сделал глоток.

— Ну что, командир, наконец-то свободен ?— – голос Миноса напоминал скрип ржавых петель.

Кулкид резко развернулся, подбежал к скамейке, а крупная рука протянула ему яблоко. Мальчишка протер яблоко об рукав куртки и откусил

— В школе – зона, – выдохнул Кулкид, – Там все... как в тюрьме. Надзиратели-учителя, зэки-ученики. А я... – он сделал паузу, – я как тот мужик, которому дали срок просто за то, что шел мимо.

Минос не перебивал. Он пил молча, вино оставляло кровавые подтёки в седине бороды.

Кулкид продолжил

—За три дня я стал изгоем. Сначала — потому что батя мент. Потом — потому что он приехал и разогнал этих ублюдков, когда они меня окружили. А сегодня...—Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Сегодня я сам перебил самых отмороженных. И теперь все боятся даже рядом стоять.

Тень пробежала по его лицу. Он ждал облегчения, но внутри была только пустота.

—Я думал... — голос стал тише, — там будет как в "Ералаше". Или в рассказах Дениски. Глупо, да?

Минос поставил бутылку на землю. Звук стекла о бетон прозвучал как выстрел.

—Это не школа, пацан. — Его голос напоминал скрип танковых гусениц. — Это фильтр. Одних он перемалывает в фарш. Других — закаляет в сталь. Ты просто раньше всех понял правду.

Он протянул Кулкиду бутылку. Тот сделал глоток — кислятина обожгла горло, но он не поморщился. А затем он совсем поник.

— Я думал, дружба — это когда не бросают. Когда даже если всё хуёво, кто-то стоит рядом. Но «Сопляки» кинули меня, как мусор. Батя говорит — «все люди дерьмо», а Шед... Шед вообще смеётся: «Дружба? Это когда ты знаешь, где кореш закопал труп».

Он сжал кулаки, глядя на закат, который красил двор в грязно-розовый цвет.

— Но ведь не все же такие? Вот ты... ты же не предал. Дал яблоко. Выслушал. Значит, где-то есть и другие. Просто... я их ещё не встретил.

Минос хрипло рассмеялся, вытирая вино с бороды:

— Пацан, ты как щенок, который в помойке колбасу ищет. Да, они есть. Но чтоб найти — надо самому не стать свиньёй.

Кулкид задумался и покачал головой.

— Я не хочу быть таким же дерьмом, как отец, — сказал он твёрдо, сжимая кулаки. — Я — не его продолжение. Я найду нормальных друзей. Не тех, кто сдохнет в первой же драке или окажется мразью. И уж точно не стану верить, что весь мир — помойка, только потому что он сам в ней увяз.

Он резко пнул камень, и тот отлетел в сторону, подпрыгнув на неровном асфальте.

— Отец просто не видит дальше своего носа. У него Шед — и всё, больше никого. А если бы он хоть раз попробовал посмотреть вокруг, то увидел бы, что не все люди — говно. Да, многие — да. Но не все.

Минос хмыкнул, потягивая вино:

— Ну и как ты их отличишь, эти “не все”?

Кулкид замер на секунду, потом усмехнулся:

— Так же, как отличают фальшивые купюры — пробуют на зуб. Если не ломается, не предаёт, не боится — значит, может, и правда человек.

— А если сломается?

— Тогда я просто пойду дальше. Но я хотя бы попробую.

Из окна на втором этаже раздался хриплый рёв:

— КУКЛИД! ИДИ УРОКИ ДЕЛАЙ, ПИЗДЮК!

Мальчишка вздрогнул, машинально сжал кулаки — привычка. Потом выпрямился и крикнул в ответ:

— ИДУ, БЛЯТЬ! ОТСТАНЬ!

Но не пошевелился.

Минос Прайм фыркнул, протягивая ему бутылку:

— Ну чё, командир? Папочка зовёт.

Кулкид пнул пустую банку, та звякнула, покатилась по асфальту.

— Заткнись, старик.

Он всё-таки развернулся и побрёл к подъезду — медленно, как на казнь.

Дверь скрипит, как кости в старом шкафу. В прихожей — вонь перегара, прокуренных штор и чего-то кислого, что давно протухло в раковине.

1x1x1x1 сидит пьяный за кухонным столом, разливая самогон по гранёным стаканам. На столе — потрёпанный учебник математики, который Кулкид так и не открыл.

— Ну что, философ? — хрипит отец, даже не глядя на него. — Нашёл своих "нормальных"? Или опять с алкашами болтал?

Кулкид молчит. Бросает рюкзак в угол. Там, среди смятых тетрадей, лежит кастет — на случай, если отец сегодня решит "поучить жизни" не только словами.

— Садись. Проверим, чё там в этой школе вбивают в пустую башку.

Отец тычет грязным пальцем в учебник. Задача про "два поезда, выехавшие из пункта А и Б".

— Ну?

Кулкид смотрит на цифры. Они плывут перед глазами. Ему хочется сказать: "А нахуй эти поезда? Какой пункт Б? Ты сам-то из своего пункта А хоть раз выезжал?"

Но он просто хмурится:

— Не знаю.

1x1x1x1 бьёт стаканом по столу. Стекло трескается.

— Вот потому ты и мразь! Потому и друзей у тебя нет! Потому что даже этого блять не понимаешь!

За окном воет ветер. А здесь — тишина. Кулкид стискивает зубы. Завтра он снова пойдёт в школу. Снова будет драться. Снова попробует найти хоть кого-то, кто не предаст. Но сегодня... Сегодня он просто берёт карандаш и начинает решать задачу.

— Ты че, совсем дебил?! — 1x1x1x1 бьёт снова, шлёпая мокрой ладонью по уху так, что в глазах темнеет. — Два поезда, блять! ДВА! И ты не можешь сложить цифры?!

Кулкид дёргается. Карандаш ломается в пальцах, грифель впивается в кожу. Он чувствует, как по спине ползёт горячая волна — стыд, злость, беспомощность.

— Я... я не...

— Я-я-я! —Отец передразнивает, хватает его за волосы и бьёт лицом об стол. Хруст. Носом в учебник. Слёзы брызгают на страницу, размывая цифры.

— Вот твои поезда! — Ещё удар. На этот раз кулаком в плечо. — Вот твой пункт Б!

Кулкид всхлипывает. Не от боли — от ярости. Он ненавидит эти цифры, этот стол, этот проклятый запах дешёвого табака и водки. Но больше всего он ненавидит себя за то, что не может решить эту дурацкую задачу.

— Давай, мразь! — Отец тычет пальцем в мокрую от слёз страницу. — Сколько будет два плюс два?!

— Четыре... — Кулкид давится соплями.

Кулкид стискивает зубы так, что челюсть сводит. Перед ним расплываются цифры — эти дурацкие поезда из пункта А в пункт Б. Он тычет карандашом в бумагу, оставляя грязные дыры.

— Ну?! — 1x1x1x1 бьёт ладонью по столу. Стакан подпрыгивает, самогон расплёскивается по грязной клеёнке. — Чё, мудень, опять тупишь?!

Кулкид молчит. В горле ком.

— Я жду, сука!

Пальцы дрожат. В тетради — каракули, пятна от потных ладоней.

— Не... не получается...

Удар.

Ладонь отца со свистом рассекает воздух и врезается Кулкиду в ухо. Звон. Горячая волна боли растекается по черепу.

— ПОЛУЧАЙСЯ, БЛЯТЬ! ДЕБИЛА КУСОК!

Слёзы сами вырываются наружу. Кулкид давит их кулаками, но они льются, смешиваясь с соплями. Он снова тычет карандашом в задачу, но цифры теперь совсем поплыли.

— Я... я не...

1x1x1х1 резко вскакивает, стул с грохотом падает на пол.

— ВСЁ! ХВАТИТ!

Он хватает Кулкида за волосы и дёргает назад. Голова запрокидывается, шея хрустит.

— СМОТРИ СЮДА, ДЕБИЛ!

Пальцы отца, пахнущие табаком и железом, впиваются в подбородок, заставляя смотреть в учебник.

— ДВА ПОЕЗДА! ДВА! ПОНЯЛ?!

Кулкид задыхается. Сердце колотится так, что кажется, вырвется через рёбра.

— Давай! Считай, тварь!

Он пытается. Честно пытается. Но в голове — только белый шум.

— Я... не могу...

1x1x1x1 издаёт хриплый звук, будто его сейчас вырвет от злости.

— АХ ТЫ МРАЗЬ!

Ремень со свистом срывается с брюк. Первый удар — по спине. Второй — по рукам, сжимающим тетрадь.

— СЧИТАЙ!

Кулкид воет. Не от боли — от бессилия. Он бьёт кулаком по столу, рвёт тетрадь, швыряет карандаш в стену.

— НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ ЭТО!

1x1x1x1 хватает его за шкирку и трясёт, как тряпку.

— ТЫ ЧЕ, СОВСЕМ ОХУЕЛ?!

Слюна брызгает в лицо. Кулкид закрывает глаза. Он сидит на кухне, сгорбившись над учебником, и всё внутри него кипит. Цифры пляшут перед глазами, сливаясь в чёрные пятна. Отец орёт за спиной, тычет пальцем в страницу, но Кулкид уже ничего не слышит.

— Ты чё, глухой, блядь?! — 1x1x1x1 хватает его за волосы и дёргает.

И тут что-то рвётся. Кулкид вскакивает, опрокидывая стул, и орёт в ответ, срываясь на хрип:

— ДА ЧТО ТЫ ОТ МЕНЯ ХОЧЕШЬ, БЛЯТЬ?!

Отец замирает на секунду — не ожидал.

— В ШКОЛЕ НИХЕРА НЕ ОБЪЯСНЯЮТ! ТЫ МЕНЯ НЕ УЧИШЬ! Я ДОЛБЛЮСЬ С ЭТИМ ДНЯМИ, А МНЕ ВСЁ РАВНО БЬЮТ ПО БАШКЕ!

Слёзы льются сами, горячие, ядовитые, он давится ими, но не может остановиться.

— Я НЕ ТУПОЙ! Я ПРОСТО НЕ ПОНИМАЮ! А ТЫ ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ ОБЪЯСНИТЬ — ПРОСТО БЬЁШЬ!

1x1x1x1 бьёт его по лицу.Но Кулкид уже не замолкает.

— БЕЙ! БЕЙ ЕЩЁ! ВСЁ РАВНО Я НИЧЕГО НЕ МОГУ! — он бьёт кулаком по столу, тетрадь летит на пол, карандаш ломается. — Я НЕНАВИЖУ ЭТО! НЕНАВИЖУ ШКОЛУ! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!

Отец хватает его за шкирку, трясёт, но Кулкид вырывается, падает, царапает пол ногтями, рычит, как загнанный зверь.

— Я НЕ ХОЧУ ТАК! Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ КАК ТЫ!

1x1x1x1 замахивается ремнём. Но Кулкид уже не боится. Он поднимается, смотрит отцу в глаза впервые без страха, и говорит хрипло, сдавленно:

— УБЕЙ. ВСЁ РАВНО МНЕ УЖЕ НЕ БОЛЬНО.

Отец застывает. Потом резко разворачивается, швыряет ремень в угол и уходит, хлопнув дверью. Кулкид остаётся один. Он не плачет. Он просто сидит на полу, смотрит в потолок и понимает, что сломался.

Тишина в квартире гудит в ушах, как после взрыва.

Кулкид стоит посреди комнаты, слушая, как хлопает дверь подъезда — отец ушёл. На этот раз не просто на час, а на всю ночь. К Шедлетскому. Значит, вернётся пьяный. Значит, завтра снова будет ад. Но сейчас — тихо. Он медленно опускается на пол, спиной к стене, и смотрит в темноту. Телевизор не включает, даже свет не зажигает — вдруг 1x1x1x1 вернётся раньше и увидит, что он без дела шатается. Так что он просто сидит. В темноте. В тишине.На кухне капает кран, как счётчик до следующего скандала.

***

"Волга" 1x1x1x1 заносит на повороте, брюхо проминает рычащий глушитель по кочкам. Он уже не рулит — машина сама тащит его к ферме, как свинью на убой.

Шедлетский вытаскивает его из машины за шкирку, как мешок с костями.

— Ну и в жопу тебя занесло, сопляк.

1x1x1x1 плюёт под ноги, шатается:

— Отъеб...ись...

Шед бьёт его коленом в живот — резко, без разгона. 1x1x1x1 складывается пополам, падает на бетон,давится рвотой.

— Опять, сука?— хватает его за шиворот и волочет внутрь, как мешок с костями.

1x1x1x1 буксует ногами, бормочет что-то про "проклятого пацана", про "цифры, блядь, не сходятся", про "тупого уёбка, который даже в школу нормально ходить не может".

Шедлетский не слушает. Бросает его на старый диван, достаёт косяк, зажигает.

— Затянись, мразь.

1x1x1x1 захлёбывается дымом, кашляет, но тянет глубже. Травка разъедает сознание, но не заглушает то, что гложет изнутри.

— Ну-ка, давай, сопляк, рассказывай, — Шед расстёгивает ремень, медленно, словно давая время осознать.

1x1x1x1 орёт, что всё нормально, что просто Кулкид тупой уёбок, что он его воспитывает, как надо, но голос дрожит, и это не злость — это что-то глубже. Шед не слушает. Он бьёт. Не по телу — по душе.

— Ты чё, а? — первый удар ремнём по спине. 1x1x1x1 взвывает, но Шед не останавливается. — Ты же сам знаешь, каково это!

Второй удар.

— Тебе в детстве мозги выбивали за задачи?

Третий.

— Тебя ремнём учили?

1x1x1x1 сворачивается, закрывает голову руками, но Шед садится на него сверху, прижимает к дивану и орет в самое ухо:

— ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ, КАК ЭТО БОЛЬНО!

Тишина.

1x1x1x1 задыхается. Потом — сдавленный стон.

— Он... он не понимает...

— А ТЫ ОБЪЯСНИ! — Шед хватает его за волосы, заставляет смотреть в глаза. — Ты же не хочешь, чтобы он стал таким же, как ты?

1x1x1x1 закрывает лицо.

— Я... я не знаю, как иначе...

Шед отпускает его, отходит, закуривает.

— Знаешь. Просто боишься.

1x1x1x1 не отвечает. Он сидит, сгорбившись, дрожит, как ребёнок, которого только что выпороли.

— Он умнее тебя, — Шед плюёт на пол. — А ты его ломаешь.

1x1x1x1 вдруг бьёт кулаком в подлокотник.

— Я НЕ ХОЧУ ЕГО ЛОМАТЬ!

Орёт. По-настоящему. Впервые за долгие годы.Шед молчит, потом берёт бутылку, наливает, суёт в дрожащие руки.

— Ну так перестань.

1x1x1x1 пьёт. Давится.Плачет. Шед смотрит в стену. Они оба знают — ничего не изменится.Дым от самокрутки стелется сизой пеленой, смешиваясь с перегаром и запахом пота. 1x1x1x1 сидит, сгорбившись, пальцы впиваются в колени так, что суставы белеют. Глаза красные, но слёз нет — он давно разучился плакать.

— Ну и че, герой? — Шед тычет в него сигаретой, голос хриплый, но без злости. — Доигрался?

1x1x1x1 не отвечает, только стискивает зубы, будто пытается задушить что-то внутри.Шед плюёт, отставляет бутылку и неожиданно резко дёргает его за плечо.

— Да очнись, блять!

И тут что-то ломается. 1x1x1x1 вздрагивает, глухо стонет — и всё.

Рыдает.

Навзрыд.

Как последняя сука.

Голос рвётся, задыхается, руки беспомощно сжимают воздух, будто пытаясь за что-то ухватиться.

Шед смотрит на него несколько секунд, затягивается, выдыхает дым — и неожиданно открывает объятия.

— Давай, мразь.

1x1x1x1 не сопротивляется.

Он падает вперёд, вцепляется в Шеда, как утопающий, лицо в грудь, пальцы впиваются в спину, будто боится, что его оттолкнут. Шед не отталкивает. Он молча кладёт руку на его затылок, прижимает, позволяя выть, сопеть, размазывать сопли по своей телогрейке.

— Всё, псина, всё... — бурчит сквозь зубы, но не шевелится.

1x1x1x1 орёт. Орёт так, будто это последний раз в жизни. О том, как его в детстве пороли за каждую ошибку. О том, как он ненавидел себя, когда впервые ударил Кулкида.О том, что он не знает, как быть другим.Шед не перебивает. Он просто держит.

Как в том сарае, после всего. Как всегда.

Мент трясётся весь — не от боли, не от страха, а от этого долбанного прорыва, который рвёт его изнутри.

— Я... я его... — давится словами, сопли пузырятся, пальцы впиваются в шедовскую телогрейку так, что швы трещат. — ОН ЖЕ НЕНАВИДИТ МЕНЯ!

— А ты его любишь?

Тишина.

1x1x1x1 затихает, задыхается, смотрит в пол.

— ...Не знаю.

— Врёшь.

Шед берёт его за подбородок, заставляет поднять глаза — и тут мент видит то, чего не видел годами. Свое отражение в шедовских глазах. Такого же сломанного. Такого же испуганного.

— Ты боишься, что он станет таким же, как ты, — Шед бьёт прямо в душу. — Но если продолжишь его ломать — он станет ХУЖЕ.

1x1x1x1 снова закрывает лицо руками, сгибается пополам, рыдает, как десятилетний пацан, которого только что выпороли за двойку.

— Я не знаю... как иначе...

1x1x1x1 вдруг хватает Шедлетского за лицо — пальцы впиваются в щетину, в шрамы, в прожитое дерьмо.

Он целует его.

Не как любовник — как утопающий, хватающийся за последний островок.Губы потрескавшиеся, зубы стучат, дыхание перебивается между водкой, слезами и годами молчания. Шедлетский не отталкивает. Губы сталкиваются жёстко, по-пьяному, он отвечает. Так же грубо.Руки впиваются в плечи, ногти рвут ткань, зубы царапают губы в кровь. Это не поцелуй. Это драка ртом. Выяснение отношений без слов.

1x1x1x1 кусает, Шедлетский бьёт его головой об стену, но не отрывается — только глубже, больнее, как будто хочет вырвать душу через рот. Потом разрыв. Слюна, кровь, хриплое дыхание.

— ...хули.

— Заебал.

Шедлетский плюёт на пол, стирает рот рукавом, но глаза горят — не злостью. Чем-то другим. 1x1x1x1 смеётся, вытирает разбитую губу.

— Ну и чё теперь?

Шедлетский берёт бутылку, отпивает, подаёт ему.

— Ничё.

Шедлетский встаёт, швыряет окурок в пепельницу, хватает 1x1x1x1 за шиворот и тянет за собой в сторону замызганной кровати в углу.

— Хватит ныть, сопляк. Спать.

1x1x1х1 не сопротивляется.Они валятся на матрас, не раздеваясь, спиной к спине, как два раненых зверя в одной берлоге. Шедлетский накрывает их обоих засаленным одеялом, выдыхает и закрывает глаза.

— Завтра опять всё будет хуёво.

1x1x1x1 не отвечает. Он уже спит. А Шедлетский перекатывается на бок и накрывает его рукой грубо и без нежностей.

***

Кулкид лежит на кухонном полу, свернувшись калачиком. В квартире темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивается сквозь грязные занавески, рисуя на стене дрожащие тени.

Отец ушел. Опять. Наверное, к Шедлетскому.

Он прижимает колени к груди, стараясь дышать тише, будто боится разбудить что-то в этой пустой, вонючей квартире. Но ничего не спит. Только тикают часы, капает кран, а за стеной кто-то орет пьяным голосом.

"Ненавидит..."

Это слово вертится в голове, как ржавый гвоздь. Да и как не ненавидеть? Он — ошибка, обуза, вечный повод для злости. Отец бьет его за косяки, за вопросы, за то, что он просто есть.

Кулкид сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

"Мог бы просто убить. Бросить. Скормить свиньям, как тех, кого они привозят Шеду..."

Но нет. Вместо этого — бесконечные пинки, ремень, пьяные крики. И этот взгляд... Пустой, будто он не сын, а какая-то вещь, которую можно швырять в угол, когда надоест

Он закрывает глаза, но перед ними снова всплывает лицо отца — перекошенное злобой, слюна на губах, когда тот орал:

"Ты ни на что не годишься! Даже в школе нормально учиться не можешь!"

А потом — удар. Всегда удар. Кулкид резко переворачивается на спину, уставившись в потолок.

"Ну и хуй с тобой..."

Мысль обжигает, как кипяток.

"Если ты меня ненавидишь — я тоже могу ненавидеть."

Он медленно садится, оглядывая кухню. Нож на столе. Бутылки. Разорванный учебник, смятая газета с криминальными сводками. Кулкид встает, подходит к окну. На улице — темнота. Где-то там Шедлетский и отец. Может, пьют. Может, делят деньги. А может... Он вдруг представляет, как отец лежит в свинарнике, разорванный на куски. И почему-то не чувствует страха. Только холод.

Мысли скачут, как ошпаренный кот, рвутся то в ярость, то в пустоту. В голове — каша из обрывков, злости и вопросов, на которые нет ответов.

"Нахуй я вообще живу?

Вот серьёзно. Для чего? Чтоб папаша мог лупить меня за двойки? Чтоб Шед смеялся, когда я падаю? Чтоб в школе все боялись подойти, потому что я — "ментовское отродье"?

Я даже не человек для них. Я — проблема. Ошибка. Игрушка, которую можно пинать, когда злой.

А если я исчезну — кто заметит? Папаша только обрадуется. Скажет: "Наконец-то отвязался". Шед хмыкнет: "Ну и хуй с ним". Учителя вздохнут с облегчением — одним дебилом меньше.

А ведь есть же другие.

Тот пацан во дворе — в новеньких кроссовках, с папой, который несёт ему мороженое. Они смеются. Смеются. Как это Кулкид лежит на кухонном полу, свернувшись калачиком. В квартире темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивается сквозь грязные занавески, рисуя на стене дрожащие тени.

Или вот — девчонка с соеднего района. Мамка её встречает из школы, гладит по голове, спрашивает: "Как дела, солнышко?"

Солнышко.

У меня даже клички нормальной нет. "Пиздюк" — потому что папаша в пьяном угаре так ляпнул, а все подхватили.

Дети в рекламе по телику — все чистые, сытые, с идиотскими улыбками. Врут. Так не бывает. Мальчик в парке, лет пяти. Упал, разбил коленку. Его мать — бежит, кричит: "Больно, родной?" А потом обнимает.

Да блядь, я в два года уже знал, что если упадёшь — надо молчать. А то получишь ещё и за нытьё.

"Но почему у них — так, а у меня — это?"

Ненавижу. Ненавижу их улыбки, их "солнышки", их дурацкие семьи, где никто никого не бьёт ногами по рёбрам. ...А может, это я ненормальный?

Может, все они — правы, а я — ошибка?

Резко сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони.

Нет.

Это они неправильные.

Папаша, Шед, школа, весь этот ебнутый мир, где дети — либо жертвы, либо будущие мясники.

Я... Я не стану как они.

“Но если я не стану как они — то кто я тогда?”

"Ладно. Похуй."

***

7:03 утра.

Дверь с грохотом распахивается, и в комнату вваливается 1x1x1x1. От него разит перегаром, дешёвым табаком и шмалью — будто он не спал, а всю ночь катался в мусорном баке. Глаза красные, лицо отекшее, рука уже занесена для первого пинка.

— Вставай, мудила! — хрипит он, бьёт ногой . — Чё, опять спать решил? Школа, блять!

Кулкид дёргается, просыпается с ощущением, будто его переехал грузовик. Голова тяжёлая, во рту — как будто кошки насрали. Он даже не успевает открыть глаза, как отец хватает его за шиворот и дёргает вверх.

— Рюкзак собран?! Домашка сделана?! — орёт 1x1x1x1, тряся его, как мешок с картошкой.

Кулкид молчит. Потому что нет. Не собрал. Не сделал. Потому что вчера вечером он валялся на кухне, думая о том, нахуй он вообще живёт, а не о каких-то долбаных уравнениях.

— Ну?! — Отец бьёт его по затылку, не сильно, но достаточно, чтобы в глазах зарябило. — Я тебя спрашиваю, дебил!

— Неа... — бормочет Кулкид, отворачиваясь.

— Неа?! — 1x1x1x1 издаёт звук, будто его сейчас хватит удар. — Ты, блять, специально, да?!

Он швыряет Кулкида обратно на кровать, с размаху пинает рюкзак, и оттуда вываливаются смятые тетради, сломанный карандаш и пустая бутылка из-под "Тархуна".

— Вот и вся твоя домашка, да?! — Отец тычет пальцем в этот бардак. — Ты вообще думать головой умеешь, или у тебя там опилки?!

Кулкид стискивает зубы. ”Думать? Да ты сам-то когда последний раз думал, кроме как о том, где бы бухла достать?” — проносится в голове. Но вслух он не говорит. Опыт подсказывает: чем тише сидишь — тем быстрее закончится.

1x1x1x1 тяжело дышит, потом резко хватает его за руку и тащит в коридор.

— Быстро собрал всё, мразь! Пять минут — и чтобы ты был внизу у машины!

Кулкид падает на колени перед разорванным рюкзаком, торопливо засовывает туда тетради. Руки дрожат — не от страха, от злости.

"Ненавижу. Ненавижу школу. Ненавижу эти тупые задачи. Ненавижу, что мне вообще надо это терпеть."

Но терпеть придётся. Потому что альтернатива — ещё больше пинков, ещё больше криков, а то и ремень.

1x1x1x1 уже на кухне, гремит кружками, ставит чайник. Значит, у него похмелье. Значит, сегодня будет особенно злой.

Куски хлеба, банка тушёнки, грязная форма — Кулкид запихивает это в рюкзак и бежит в прихожую.

— Я готов! — кричит он, надевая ботинки на босую ногу.

Из кухни доносится хриплый голос:

— Да ты, блять, даже зубы не почистил!

Кулкид закатывает глаза. "Ну вот, начинается..." Он глубоко вдыхает и бежит в ванную.Завтрак? Не будет. Чистые носки? Хрен там. Но хоть в школу успеет.

7:17 утра.

Машина скрипит по разбитой дороге, подпрыгивая на ямах. Кулкид прижался к холодному стеклу, чувствуя, как голова раскалывается — то ли от недосыпа, то ли от того, как отец треснул его по затылку. Глаза покраснели, но слез уже не было. Они высохли где-то между подъездом и машиной.

1x1x1x1 молча курит за рулем, изредка косится на сына. В салоне воняет бензином, табаком и чем-то кислым — будто прошлой ночью здесь тошнило.

"Ненавижу..." — мысль проносится сама собой.

Этот ритуал: пинки с утра, крики, спешка, а потом — молчание в машине, будто они не отец и сын, а случайные попутчики.

"Мог бы хотя бы спросить... Ну хоть что-то. "Голова болит?" "Выспался?" Да даже "Пошёл нахуй" — но чтобы по-человечески, а не как скот..."

Отер резко тормозит у светофора. Бутылка из-под пива катится из-под сиденья, звякая.

— Ты... — 1x1x1x1 хрипло начинает, но тут же закашливается. Плюет в открытое окно. — ...Не забудь после уроков зайти в магазин. Хлеб, яйца, пачка сигарет.

Кулкид молчит.

— Ты чё, глухой?!

— А деньги где? — бормочет он, глядя в окно.

Отец на секунду замирает, потом хватает его за подбородок, резко разворачивает к себе.

— Ты чё, падла, мне претензии выставляешь?! — Глаза у отца мутные, но злые. — Деньги на сигареты есть, а на хлеб — нет?!

Кулкид не отводит взгляд. "Ага, конечно. Как будто ты вчера не спустил всю зарплату на бухло..."

Но вслух не говорит. Просто стискивает зубы.

1x1x1x1 фыркает, бросает ему мелочь с бардачка.

— На, сдачу принеси. И чтобы ни копейки мимо кассы!

7:32 утра.

Машина резко останавливается у школы.

— Валяй, мразь.

Кулкид вылезает, хлопает дверью. "Волга" уже урчит, отъезжая, даже не дожидаясь, пока он зайдет в здание.

На душе — противно. Не от страха. Не от усталости. А оттого, что так — всегда.

Ни "удачи". Ни "пока". Просто бросил и уехал. Он стоит, сжимая рюкзак, пока машина отца исчезает за поворотом.

Кулкид заходит в школу, и коридор перед ним расступается. Не потому что он крутой — потому что зараза.

Пацаны отворачиваются, девочки шушукаются, учителя делают вид, что не замечают. Он идет, а вокруг — тихий вакуум, будто он не человек, а ходячая вспышка сифилиса.

8:10 утра. Класс. За пять минут до звонка.

Тишину рвёт голос Сереги-Дауна — местного придурка, который думает, что он круче, чем есть. Он вскакивает на парту, как петух на заборе, и орет на весь класс:

— А ДАВАЙТЕ БОЙКОТ КУЛКИДУ! СЫНУ МЕНТОВСКОЙ ШВАЛИ!

Класс замирает. Потом — ржач. Кто-то хлопает, кто-то улюлюкает. Дебилы, которым просто весело.

Кулкид сидит за своей партой. Не шевелится. Только пальцы медленно сжимаются в кулаки.

Серега-Даун, довольный, продолжает:

— Он же стукач! Его батя мусоровозит, а он тут с нами учится! Давайте, чтобы никто с ним не разговаривал, не садился рядом!

Потом — шепот.

— А если не согласимся?

— Ты чё, с ним свяжешься? Он же псих!

— Да и хуй с ним, пусть сдохнет один

Кулкид медленно поднимает глаза. Смотрит прямо на Серегу.

— Ты закончил? — голос тихий, но весь класс слышит.

Серега тупит. Не ожидал, что тот ответит.

— Чё, падла? — лезет дальше. — Ты чё, против? Тебе тут не рады!

Кулкид встаёт.

— Рады — не рады... — говорит он спокойно. — Но если бойкот — значит, бойкот.

Кулкид сидит, уставившись в окно. Учительница бубнит что-то про, но до него доносятся только обрывки фраз. Тетрадь перед ним пустая. Даже имя не написал. Было ощущение, будто он не здесь, а где-то далеко, где никто не орет, не трогает, не лезет в душу..

Учительница тычет указкой в плакат с нарисованными тремя яблоками и двумя грушами.

— Дети, давайте посчитаем вместе! Если у Пети было три яблока, а у Васи два, сколько всего фруктов?

Класс хором мычит:

— Пяяяять...

Кулкид закатывает глаза так, что видит собственный мозг.Ему 13. Он уже почти всю жизнь режет свиней на ферме Шедлетского, знает, как разобрать обрез, и может отличить кровь артериальную от венозной. А тут — три яблока, блять.

Он поднимает руку.

— Можно вопрос?

Учительница радостно, ведь кто-то включился в процесс!

— Да, Кулкид!

— А если Петя — это мент, а Вася — вор, и они подрались за эти яблоки, то сколько трупов получится?

Учительница белеет.

— Это... это не по теме урока!

— А какая тема? — Кулкид разваливается на стуле. — Как не сдохнуть от скуки?

Класс ржал бы, если бы не боялся.

***

В столовой запах дешевого супа, пережаренного масла и тушёнки. Гул голосов, смех, стук ложек по пластиковым тарелкам.

Кулкид сидит в углу, за столом, где обычно сидят те, кого не зовут. Перед ним — тарелка с холодной кашей и компот в стакане с трещиной. Он ест медленно, не торопясь, потому что торопиться некуда.

А вокруг — жизнь. За соседним столом Васька и его кореши гогочут, кидаясь хлебными шариками.

— Слышь, а помнишь, как вчера на районе мусора приехали? Да мы их так развели!

За другим столом девчонки что-то шепчут, переглядываются, одна из них улыбается парню напротив. Легкость. Беззаботность. Кулкид сжимает ложку так, что пальцы белеют.

"Почему у них так просто?"

Он не хочет быть частью их дурацких компаний. Не хочет их тупых шуток, их наигранной дружбы.

Но... Почему так больно? Он отворачивается, глядя в окно. Там — грязный школьный двор, ржавые качели, как в его детстве, которого не было.

Вдруг — удар по столу. Перед ним плюхается Серега-Даун, весь такой довольный, с наглой ухмылкой.

— Чё, Куклид, один как пень сидишь?

Кулкид медленно поднимает глаза.

— Отвали.

— Ой, ты чё, обиделся? — Серега фальшиво хлопает себя по лбу. — Да мы же просто по-дружески! Может, тебе мамочку позвать, чтобы обняла?

Кулкид спокойно отодвигает тарелку.

— Серега.

—Чё?

— Ты знаешь, как выглядит селезёнка, когда её достают через разрез под рёбра?

Серега бледнеет.

Кулкид встаёт, берёт свой поднос.

— Я тебе как-нибудь покажу.

И уходит. За его спиной — ни смеха, ни шуток. Только тихий шепот

— Он же псих...

А Кулкид уже за углом, бросает недоеденную кашу в мусорку. Ему не нужна их дружба. Но чёрт, как же это одиноко.

***

Кулкид брел по обочине, пиная ржавую банку. Школьный рюкзак болтался на одном плече, внутри – нерешенные задачи и скомканные дневники с замечаниями и пачка сигарет с хлебом. Внезапно рядом притормозила видавшая виды машина.. Окно опустилось, и оттуда потянуло табаком, бензином и чем-то мясным.

— Чё, пешком, герой? – хрипло спросил Шедлетский, выдыхая дым в сторону.

Кулкид молча закинул рюкзак на заднее сиденье и ввалился в салон. Машина тронулась с визгом покрышек. Только мотор ревет, а Шед покусывает самокрутку.

— Папаша опять бухой – наконец спросил Шед, покосившись на Кулкида.

— А когда он не бухой? – буркнул тот, уставившись в окно.

Шед хмыкнул, резко переключил передачу.

— Он тебя не ненавидит, пацан.

Кулкид сжал кулаки.

Шед затягивается, выпускает дым в потолок.

— Боится. Боится, что ты его бросишь. Сам не знает, как с тобой быть – то ли ремнём нахуярить, то ли обнять.

Кулкид сжимает кулаки. "Обнять? Да он меня даже по плечу не хлопал без пинка."

— Он же сам как щенок брошенный, – Шед бросает окурок в окно. – Его в детдоме так же ломали. Вот и тебя так же ломает – других способов не знает.

Машина резко сворачивает на проселок.

— Так что ищи управу сам. Воспитывай его, как он тебя.

Кулкид смотрит в окно.

— Как?

Шед хрипло смеётся.

— Да хуй его знает. Может, пизды дашь. Может, просто сядешь и скажешь: "Папаня, давай по-человечески".

— Он же не услышит.

— А ты попробуй.

Машина останавливается у дома. Шед поворачивается, впервые за весь разговор глядя прямо на него:

— Или смирись. Но тогда не ной, что тебя никто не любит.

Кулкид выходит. Шедлетский уезжает, оставляя его стоять перед подъездом. Глухо захлопнув двери подъезда, он попадает в квартиру.Тишина. Только храп отца, развалившегося на диване в грязной милицейской форме. Рука свисает с подлокотника, пальцы еще сжаты в кулак – будто даже во сне он готов драться.

Кулкид бесшумно проскальзывает на кухню. Ставит чайник – тише, чем падает нож в спину. Рыться в холодильнике – привычное дело: там всегда полупусто, как и в их жизни. Находит кастрюлю с вчерашним супом, ставит на плиту. И тут – плитка шоколада. Лежит на столе, как белый флаг после боя.

90% какао, горькое, как его детство.

Кулкид берет её, сжимает в руке – обёртка хрустит. "Извинение?" Слишком просто. Слишком по-человечески для отца, который обычно объясняется ремнём и водкой. Чайник закипает, Кулкид медленно отламывает квадратик.

Из комнаты донеслось шарканье – 1x1x1x1 проснулся, кряхтя перевернулся на диване. Отец стоял в дверях, лицо опухшее от сна . Глаза – на шоколадке, потом – на сыне.

— Чё, в школе нормально? – хрипло.

Фальшивый интерес. Неловкий.

— Как обычно.

Горький вкус разлился по языку. Похоже на их жизнь – никакого сахара. 1x1x1x1 ковырял пальцем трещину на дверном косяке.

— Супа достал?

— Да.

Опять тишина.

Отец не ушел. Не зарычал "чтобы к завтраку всё было". Просто стоял, будто ждал чего-то ещё. Кулкид отломил второй кусок. Протянул.

— На.

1x1x1x1 не взял, но уголок рта дернулся – почти что-то вроде улыбки.

— Сам ешь. Мне врач хренов запретил.

Ложь, он просто не мог принять даже это.

Чайник закипел. Кулкид налил кипяток в кружку, поставил вторую – отцу.

1x1x1x1 фыркнул, взял, добавил три ложки сахара, хотя "врач запретил".

Кулкид уперся взглядом в свою кружку, наблюдая, как чайные листья медленно оседают на дно. Отец кряхтел напротив, вертя в руках свою чашку – словно гранату без чеки.

Внезапно 1x1x1x1 кашлянул, сжал кулаки и выдавил:

— Слушай...

Голос сорвался, как будто слова застряли в горле.

Кулкид не поднял глаз, но застыл.

— Я, блять... — Отец резко почесал шею, будто его душили. — Не хотел, чтобы...

Слово "извини" так и не вырвалось. Вместо этого 1x1x1x1 резко встал, подошёл к шкафу, достал бутылку, поставил на стол. Это был не самогон, а новомодный “Зуб”, газировка 7up поллитровая

— Просто... — Он ткнул пальцем в бутылку.— Это тебе.

И всё. Но Кулкид понял.Это максимум, на что способен его отец. Не "прости", не объятия. Просто горький шоколад и бутылка газировки, оставленная напротив.

1x1х1х1 уже шёл к выходу, но на пороге задержался, не оборачиваясь

— Завтра... — Голос хриплый — Может, куда сходим

Не "в кино". Не "в кафе". Просто — куда. Кулкид не ответил. Но кивнул. Хотя отец не видел. Дверь захлопнулась.

Отец так и не повернулся, чтобы увидеть его кивок. Дверь захлопнулась, оставив в воздухе обещание, которое, казалось, уже было пропитано запахом пыли и старых надежд. "Завтра... куда-нибудь" — звучало как код, как пароль в мир, где они могли бы быть не отцом и сыном, а просто двумя людьми. Но Кулкид знал: слова здесь ничего не стоят.

На следующий день его разбудил не пинок, а резкий стук костяшек по столу. Отец стоял в дверях, уже в рабочей робе, с лицом, на котором похмелье боролось с каким-то неестественным, натянутым решением.

— Одевайся. Поехали.

Кулкид хотел спросить "куда?”, но язык будто прилип к небу. В машине пахло бензином и чем-то металлическим, как будто в багажнике лежали не тряпки, а инструменты. Он смотрел в окно, пока городские трущобы сменялись промзоной, а потом — грязным рынком, где торговали тем, что не украли накануне.

— Сиди здесь, — бросил отец, выходя.

Но через минуту вернулся, схватил его за плечо и потащил за собой.

— Будешь учиться, как мир устроен.

Крыльцо обшарпанной пятиэтажки. Дверь с выбитым стеклом. Внутри — затхлый запах безнадеги и дешевого супа. Мужчина в застиранной футболке, с лицом, на котором уже написано, что он проиграл, стоял посередине комнаты, держась за спинку стула, как за последнюю опору.

— Я же сказал — до пятницы, — голос отца был спокоен, но в нем звенела та же сталь, что и в обрезке, который он крутил в руках.

— Да откуда у меня пятьсот рублей! — мужчина закашлялся, будто слова застряли в горле вместе с крохами достоинства.

Отец не стал отвечать. Просто двинулся вперед.

Кулкид стоял у стены, чувствуя, как ладони становятся липкими. Он видел, как отец берет со стола фотографию — женщина, ребенок, улыбки, которые здесь выглядели как насмешка.

— Красивые, — сказал отец и положил снимок в карман. — Верну, когда принесешь деньги.

Потом был шкаф. Выдвинутые ящики. Мелкие вещи, которые кто-то собирал годами, теперь летели на пол. Отец рылся методично, как бульдозер, а мужчина просто сидел, сгорбившись, будто его уже ударили, хотя руки отца даже не поднялись.

— Ты, — отец кивнул Кулкиду, — посмотри в спальне.

Он не хотел. Но ноги сами понесли его вперед. В комнате пахло лекарствами и пылью. На тумбочке — пузырьки с таблетками, на кровати — детская куртка. Он открыл шкаф, и первое, что бросилось в глаза, — конверт. Тонкий, с надписью "На лечение".

Кулкид замер.

— Нашел что-то? — крикнул отец из кухни.

Он посмотрел на конверт. Потом — на дверь.

— Нет, — ответил и сунул конверт под матрас.

Когда они уезжали, мужчина сидел на полу, обхватив голову руками.

— До завтра.

В машине было тихо. Кулкид сжал кулаки, чувствуя, как под ногтями застревает грязь с чужого подоконника

— Ты понял, как надо работать? — спросил отец, закуривая.

Кулкид смотрел в окно.

— Да.

Но он понял другое. Что "завтра" не наступит. Что шоколад и газировка были не началом, а последней попыткой отца остаться человеком — и он проиграл.

А значит, и Кулкиду придется выбирать: стать таким же или сломать эту цепь.

Но пока он просто молчал, а город за окном размывался в серой пелене, как будто стирая границы между тем, кто жертва, и тем, кто палач.

Машина резко свернула с дороги, подбросив Кулкида на сиденье. Гравий заскрежетал под колесами, и “Волга” встала на самом краю обрыва, за которым расстилался грязно-серый город — их город, с дымящимися трубами, крышами, покрытыми ржавчиной, и людьми, которые копошились внизу, как муравьи в банке.

Отец выключил двигатель. Достал сигареты. Раздался щелчок зажигалки, и едкий дым смешался с запахом бензина.

— На, — бросил он Кулкиду банку газировки, даже не глядя. Та была теплой, липкой от конденсата, будто пролежала в бардачке не один день.

Кулкид щелкнул колечком, но не пил. Ждал.

Отец затянулся, выпустил дым в сторону пропасти и наконец заговорил:

— Видишь этот город?

Кулкид кивнул.

— Вот там, — отец ткнул пальцем куда-то в сторону промзоны, — вон тот цех. Там раньше мой знакомый работал. Честный, понимаешь? Не пил, не воровал, на двух работах горбатился. А потом пришли братки и сказали, либо платишь, либо намотаем на станки твои. Он не стал платить. Через три дня его нашли в котловане. Без пальцев. Без зубов.

Кулкид сжал банку. Холодная жесть вдавилась в ладонь.

— А мусора?

Отец хрипло рассмеялся:

— Мусора? Они первые пришли долю забирать.

Он швырнул окурок вниз, и тот, кружась, исчез в темноте

— Ты думаешь, я такой потому, что злой? Потому что люблю пинать тебя? — Голос отца внезапно сорвался, стал грубее. — Нет. Я такой, потому что иначе нас сожрут. Потому что если ты не будешь их бояться — они сломают тебя в первый же день.

Кулкид молчал.

— Ты сегодня спрятал тот конверт. Думал, я не заметил? — Отец повернулся к нему, и в его глазах не было злости. Только усталость. — Это глупо. Ты пожалеешь.

— А если не пожалею?

Отец на секунду замер, потом достал новую сигарету.

— Тогда ты или святой, или идиот. Но святые долго не живут.

Они снова замолчали. Где-то внизу, в городе, завыла сирена. Кто-то кричал. Кто-то прятался.

— Я не хочу быть как ты, — тихо сказал Кулкид.

Отец затянулся, выпустил дым и вдруг ухмыльнулся — криво, без радости.

— А я не хотел быть таким, как мой отец. И вот, смотри.

Он открыл дверь, плюхнулся на сиденье и повернул ключ зажигания.

— Поехали. Завтра опять на разводку поедем.

Двигатель взревел, и “Волга” рванула назад, оставляя за собой только пыль да темноту.

Кулкид так и не открыл газировку. Она грела ему ладонь всю дорогу, как единственное доказательство, что в этом мире еще есть что-то, что не прогнило до конца.

***

Воскресенье

Двор Шедлетского был огорожен ржавой сеткой, за которой пахло жареным мясом и бензином. Взрослые сидели за столом под навесом, пересчитывали пачки денег, спорили о чём-то хриплыми голосами. Кулкид стоял в тени, слушал, как отец что-то доказывает Шеду, стуча кулаком по столу. Потом он вышел за ворота, даже не оглянувшись — никто не окликнул его, не спросил, куда он.

Поле начиналось сразу за забором. Трава, выжженная солнцем, редкие кусты, а дальше — коровы. Они паслись за поваленным забором, медленно переступая копытами, жевали, смотрели в никуда. Кулкид подошёл ближе, сел на корягу. Одна из коров подняла голову, уставилась на него круглыми, глупыми глазами.

“Вот и я такой же”, — подумал он.

Вчерашний мужик, тот, у которого они выбивали деньги, наверное, тоже когда-то сидел где-то вот так. Смотрел на коров или на небо, думал, что если работать честно — всё будет нормально. А потом пришли такие, как его отец.

“А если бы я был на его месте?”

Он закрыл глаза, попытался представить: вот он, не Кулкид, а какой-то Вася, в застиранной футболке, после смены на заводе. Дома — больная жена или мать, может, ребёнок. Денег нет, но он верит, что если продержаться ещё немного — станет легче. А потом в дверь ломится кто-то вроде 1x1x1x1.

Кулкид резко открыл глаза.

Коровы жевали траву.

“И что? Что бы я сделал?”

Он не знал.

Если бы он был тем мужиком — наверное, боялся бы. Плакал. Может, даже молился, хотя никогда не верил в Бога. А потом всё равно отдал бы последнее, потому что иначе — смерть.

А если бы он был отцом?

Тоже не знал.

За спиной раздался хруст гравия. Кулкид обернулся — Шедлетский стоял в трёх шагах, курил, смотрел на него с каким-то странным, почти человеческим выражением.

— Ну и что, философ, гутаришь тут с бурёнками? — Шед хрипло усмехается, достает самокрутку. — Или просто от мужиков наших сбежал?

Кулкид молчит, сжимает в руке камень — гладкий, холодный.

— Вчерашнего помню, — вдруг говорит. — Того, у которого мы деньги брали.

Шед затягивается, выпускает дым колечками.

— Ну и?

— Он… нормальный был. Просто работал.

— Ага, — Шед усмехается. — И умер бы на работе, если бы не мы. Только не от голода — от тоски.

Кулкид сжимает камень крепче.

— А если бы я был на его месте?

Шед поворачивает голову, смотрит на него желтыми, как у старого волка, глазами.

— Был бы. Только не был бы. Потому что ты — сын мусора. А он — мясо.

Он сплевывает, попадает точно в муравейник. Насекомые суетятся, пытаются спасти яйца.

— Вот смотри. Библию читал? Ну, там про «подставь щёку» и все такое. — Шед делает жест рукой, будто отмахивается от мухи. — Это для тех, у кого есть второй шанс. У кого есть запасная щека. А у таких, как мы, как тот мужик — нету. Ты или бьешь первым, или тебя стирают в порошок.

Кулкид смотрит на муравьев.

— Но он же не…

— Не что? Не виноват? — Шед перебивает, хрипло смеется. — Виноват. Потому что слабый. Мир — как стадо. Волки едят овец. Овцы — траву. Трава — дерьмо овец. Круг, пацан. И ты либо волк, либо дерьмо.

— А если... если у человека семья? Ребёнок больной, допустим. И надо выжить. Что тогда?

Шед обернулся медленно, словно давая себе время подобрать слова. Его лицо на секунду стало почти человеческим.

— Тогда, пацан, — он плюнул под ноги, — он либо идёт на всё, либо хоронит своего ребёнка.

Тишина. Где-то вдали мычала корова.

— Но... — Кулкид сглотнул. — Это же не...

— Не справедливо? — Шед перебил, усмехнувшись. — Справедливость — это для тех, у кого есть крыша, еда и время думать о высоком. У кого ребёнок не задыхается ночью, потому что на лекарства нет.

вдруг его голос стал тише, грубее:

— Вот смотри. Я знал одного такого. Честный был, как тот вчерашний. Работал, не пил. А потом дочка заболела — рак крови. И что? Больницы плевать хотели, лекарства — дороже золота. Он пошёл к таким, как мы. Взял в долг. Потом ещё. Потом уже не мог отдать.

Шед замолчал, достал новую сигарету, но не закурил — вертел в пальцах.

— И знаешь, что он сделал в конце? Ограбил пенсионерку. Старую-престарую. Вынес её телевизор, холодильник, даже кастрюли. Потому что когда твой ребёнок умирает, ты либо становишься чудовищем, либо сдаёшься. И он выбрал.

— И что с ним? — прошептал Кулкид.

— Он повесился через неделю после того, как дочь всё равно умерла.

Шед наконец закурил, глубоко затянулся.

— Мир не делится на хороших и плохих, пацан. Только на живых и мёртвых. И если ты выбираешь быть "хорошим" — убедись, что ты можешь себе это позволить.

Кулкид смотрел на землю. В голове крутились картинки: больной ребёнок, отец, который грабит старух, петля на потолке.

— А если... если попробовать по-другому?

— Попробуй, — Шед развел руками. — Но помни: когда у тебя за спиной стена, а перед тобой — нож, философия не спасёт.

Он развернулся и пошёл к дому, оставив Кулкида одного — с коровами, с мыслями и с страшной правдой.

Шедлетский вернулся во двор и плюхнулся на лавку рядом с 1x1x1x1, хлопнул его по плечу, отчего тот чуть не выронил кусок шашлыка.

— Ну что, мусор, — Шед хрипло усмехнулся, наливая себе водки в гранёный стакан, — твой отродок там, в поле, с коровами разговаривает. Философствует.

1x1x1x1 нахмурился, отложил мясо.

— И чё?

— А то, — Шед отпил, закусил луком, — что он уже не твоя тень. Не мальчик, которого можно пинать, как мячик. Он вопросы задаёт. Про вчерашнего мужика. Про семьи. Про больных детей.

Отец замер, потом резко хмыкнул:

— Мягкотелым стал?

Шед рассмеялся, но без злости — скорее, с какой-то усталой иронией.

— Нет, крепче стал. Только вот беда — думать начал. А думающий человек — уже не орудие. Он... личность, блять.

Тишина. Где-то за забором залаяли собаки.

1x1x1x1 медленно вытер руки о брюки, потянулся за сигаретами.

— И чё мне с этим делать?

Шед пожал плечами, налил ему тоже.

— Хуй его знает. Но если ты и дальше будешь его ломать — он или сбежит, или...

— Или что?

— Или однажды разобьёт тебе голову тем же ножом, которым ты его "учил".

Отец затянулся, выпустил дым в сторону неба.

— Он слабый.

— Нет, — Шед покачал головой. — Слабые не задают вопросов. Они гнут спину и молчат. А твой — начал спрашивать.

1x1x1x1 вдруг резко встал, отшвырнул окурок.

— Пойду посмотрю, что он там...

Шед не стал удерживать. Только крикнул ему вслед:

— И не ошибись, кем он для тебя — сын или враг. Потому что грань тонкая.

***

Вечерний воздух был густым от запаха пыли и навоза. Кулкид, прильнув к щели в заборе, наблюдал, как гуси копошатся в грязи, белые перья давно потеряли чистоту. Они клевали что-то с земли, шипели между собой — живые, но уже обречённые.

"Как и все здесь", — мелькнуло у него в голове.

— Эй, отброс! Чё, гуся спиздить решил?

Голос прозвучал резко, как удар хлыста. Кулкид обернулся.

Перед ним стоял пацан — на голову выше, в потрёпанном спортивном костюме, с растрепанными голубыми волосами. За его спиной мирно жевала траву корова, смотря на Кулкида пустоватыми глазами.

— Я тебе щас такую пиздюлину влеплю, что бабка моя тебя потом по кускам собирать будет, — пацан щелкнул костяшками. — Она этих гусей как детей своих любит.

Кулкид медленно поднял руки, показывая, что не лезет.

— Я просто смотрел.

— Нахуй смотреть? — голубоволосый фыркнул. — Ты чё, в зоопарке?

— Мне интересно, — Кулкид пожал плечами. — Они же... живые.

Пацан замер, будто услышал что-то странное. Потом рассмеялся, но уже без злости.

— Ну ладно, раз не воруешь — иди нахуй отсюда, а то бабка нервная, увидит тебя — инфаркт схватит.

Кулкид не уходил. Смотрел на корову, потом на пацана.

— Тебя как зовут?

— Блюдуд. А тебя?

— Кулкид.

Блюдуд скривился.

— Хуёвое имя. Тебя так папаня твой называет, да?

Кулкид кивнул.

— А у тебя бабка... добрая?

Блюдуд задумался, пнул камень.

— Ну... орёт иногда. Но если не трогать её гусей — норм.

Тишина. Гуси за забором вдруг зашумели, зашипели — может, подрались.

— Ты... один живёшь? — спросил Кулкид.

— С бабкой. Скоро к родителям поеду.

— А корова?

— Это Зойка. Она тоже семья.

Кулкид посмотрел на корову — огромную, глупую, но почему-то вдруг захотелось её погладить.

— А если... — он замялся, — если кто-то захочет её забрать?

Кулкид посмотрел на корову — огромную, глупую, но почему-то вдруг захотелось её погладить.

Блюдуд нахмурился.

— Тогда я убью.

Он сказал это просто, без пафоса. Как факт.

Кулкид кивнул. Понял.

— Ладно, мне пора.

— Иди, — Блюдуд махнул рукой. — Только к гусям больше не подходи, а то бабка тебе голову оторвёт.

Кулкид ушёл.

Он шёл по пыльной дороге, а в голове крутились мысли:

“Бабка, которая орёт, но защищает гусей. Пацан, который готов убить за корову. И они — семья.”

А у него есть только отец, который бьёт, и мир, который давит. Но сегодня он узнал, что где-то есть Блюдуд с голубыми волосами и корова по имени Зойка. И почему-то это казалось важным.

***

Вечер пятницы. Шедлетский и 1x1x1x1 давно уже валялись пьяные в доме, бубня что-то про «былые времена» и периодически затягивая похабные песни. Кулкид, запертый в четырёх стенах с этим душевным бардаком, не выдержал — вышел на улицу.

Тёплый ветер, запах пыли и травы. Он брёл без цели — мимо гаражей, через пустырь, к знакомому уже загону с гусями. Но сегодня птицы спали, свернувшись в белые комья. Даже коровы в поле дремали, лениво жуя жвачку.

"Всё спит. Кроме меня”, — подумал он.

И тут — голос.

— Опять пришёл?

Кулкид обернулся. Блюдуд стоял в трёх шагах, руки в карманах спортивок, голубые волосы торчали в разные стороны, как у взъерошенного воробья.

— Не спишь? — Кулкид буркнул.

— Бабка храпит, как трактор. Да и вообще... — Блюдуд пожал плечами. — Скучно.

Тишина. Где-то вдали лаяла собака.

— Чего молчишь? — Блюдуд пнул камень. — Неделю не виделись, а ты как будто рот проглотил.

Кулкид посмотрел на небо.

— Думаю.

— О чём?

— О том... — он замялся. — Почему одни люди как звери, а другие... нет.

Блюдуд фыркнул.

— Ты точно философ.

Потом вдруг повернулся и махнул рукой:

— Пошли.

— Куда?

— Ко мне. Бабка пироги испекла, мне одному всё равно не съесть.

Кулкид замер.

— Серьёзно?

— А чё, — Блюдуд усмехнулся. — Боишься, что я тебя в подвал заману и там кожу с тебя сниму?

— Нет, просто... — Кулкид не нашёл слов.

Его никто никогда не звал в гости

— Ладно, — он наконец кивнул.

Блюдуд повёл его через огород, мимо спящих гусей, к небольшому дому с покосившимся крыльцом. Окна светились тёплым жёлтым светом.

— Только тихо, — прошептал Блюдуд. — Бабка спит, а то опять орёт, что я подворотню в дом тащу.

Кулкид зашёл внутрь.

Запах свежей выпечки, старой деревянной мебели и чего-то уютного, чего он не мог назвать.

"Так пахнет дом", — понял он.

И впервые за долгое время почувствовал, что где-то в этом ёбнутом мире есть место, где можно просто... быть. Даже если ненадолго.

Кулкид сидел за кухонным столом, в руках тёплая кружка. Блюдуд налил чай до краёв, так что пар поднимался. Между ними на тарелке лежал кусок пирога с капустой — золотистый, хрустящий по краям.

— Ну так что, — Блюдуд отломил кусок, закинул в рот, — правда, что ты сын того мусора, 1x1x1x1? И Шедлетского, типа, крестник?

Кулкид замер с куском пирога на полпути ко рту. Чай вдруг показался слишком горячим.

— Откуда ты знаешь?

Блюдуд фыркнул, размазал пальцем варенье по краю тарелки.

— Да тут все знают. Твой батя — местная легенда. Кто-то боится, кто-то ненавидит. А Шед... — он понизил голос, хотя бабка на печке храпела как паровоз, — ну, Шед есть Шед.

Кулкид молча ковырял вилкой корку пирога.

— Я не крестник.

— Ну и хуй с ним, — Блюдуд махнул рукой. — Просто... странно. Ты не похож.

— На что?

— На них. — Блюдуд прищурился.— Ты не злой. Ну, не настолько.

Кулкид резко поднял глаза:

— Ты меня вообще не знаешь.

— Знаю, — Блюдуд хлопнул ладонью по столу, но не зло — скорее, для акцента. — Знаю, потому что если бы ты был таким же, как они, то уже давно бы мне морду набил за то, что я тебя «отбросом» назвал. А ты... — он вдруг ухмыльнулся, — ты просто пришёл смотреть на гусей. Как городской псих.

Тишина. Только часы на стене тикали, да бабка во сне кряхтела.

— Я не знаю, кто я, — вдруг вырвалось у Кулкида.

Блюдуд допил чай, поставил кружку со стуком.

— Ну, вот и разберёшься. Главное — не стать тем, кого ты ненавидишь.

Кулкид медленно допивал чай, наблюдая, как Блюдуд размазывает варенье по краю тарелки. Вопрос висел в воздухе уже полчаса, но он всё не решался его задать. Наконец, не выдержал:

— А откуда ты вообще?

Блюдуд замер на секунду, потом пожал плечами, как будто сбрасывая с них что-то невидимое.

— Москва.

— Серьёзно?

— Ага. Только не думай, что я тут от хорошей жизни. — Он хмыкнул, откинув голубые волосы со лба. — Мой батя — наркобарон. Ну, был. Пока его не прижали.

Кулкид приподнял бровь.

— И что, тебе пришлось валить?

— Ну да. — Блюдуд развалился на стуле, закинув ноги на соседний. — В Москве меня бы либо прирезали, чтоб батю наказать, либо мусора бы прижали, чтоб через меня к нему выйти. А тут... — Он махнул рукой в сторону окна, за которым темнели поля и покосившиеся заборы. — Тут я никто. Просто пацан с коровой.

Кулкид переваривал информацию.

— И тебе... не страшно?

Блюдуд рассмеялся, но без веселья.

— Страшно? Да я с трёх лет знал, что если к отцу приходят не те люди — надо бежать в потайную комнату и не дышать. А тут? — Он ткнул пальцем в стол. — Тут максимум, что грозит — бабка веником нагонит, если гусям хлеба не дам.

Тишина.

— А твой отец... — Кулкид замялся.

— Жив. Пока. — Блюдуд резко встал, достал из холодильника банку варенья. — Но мне похуй. Он мне не отец. Он — человек, который однажды решил, что его семья стоит меньше, чем его «бизнес».

Он швырнул банку на стол так, что ложки звякнули.

— Так что не завидуй. Я не какой-то крутой мафиозный отпрыск. Я просто выживший. Как и ты.

Кулкид смотрел на него, и вдруг что-то щёлкнуло в голове.

— Значит, мы с тобой...

— Да, — Блюдуд грубо ухмыльнулся. — Мы оба дети тех, кого лучше бы не было. Но вот хуй — мы есть.

Он снова сел, открутил крышку варенья и ткнул ложкой внутрь.

— Так что давай не ныть, а есть пирог. Потому что завтра опять будет пиздец, а сегодня — хоть немного покоя.

Кулкид кивнул.

И впервые за долгое время почувствовал, что не один. Даже если их объединяло только это — отцы, которые сломали их жизни ещё до того, как они успели их начать.Он долго молчал, ковыряя вилкой остатки пирога на тарелке. Блюдуд не торопил, просто сидел, обхватив кружку с остывшим чаем, и ждал.

— Моя мать — шлюха, — наконец выдавил Кулкид, словно выплевывая камень изо рта. — По крайней мере, так говорит отец. Я её не помню.

Блюдуд хмыкнул

— Мой батя тоже любит мою мамашу «шлюхой» обзывать. Хотя сам её на панель толкал.

— Моя, наверное, сдохла, — Кулкид пожал плечами, но пальцы его сжались в кулаки. — Отец говорит, что она сбежала с каким-то чеченцем, а потом её нашли в канаве. Может, врёт. Может, правда. Мне хуй знает.

Он резко поднял глаза

— А ещё у меня вместо матери — Шедлетский.

Блюдуд поднял бровь:

— Чё, серьёзно?

— Ну да. Он меня тоже лупит, но реже. Зато учит «жизни». — Кулкид криво усмехнулся. — Типа, как правильно нож в почку втыкать или как не орать, когда тебе пальцы дверью прищемили.

Блюдуд присвистнул:

— Весёлое детство.

— Ага. Особенно когда меня бросили у бабки на два года.

— У тебя есть бабка?!

— Была. — Кулкид потёр ладонью шею. — Баба Нюра с коноплёй, я у неё траву фасовал в пакеты. Она торговала на рынке

Блюдуд застыл с открытым ртом:

— Ты блядь серьёзно?

— А чё? — Кулкид хмуро уставился в стол. — Она говорила, что это лечебные травы. А я, падла, верил. Каждый день молился, чтобы отец и Шед вернулись с Афгана.

Тишина.

— С Афгана? — Блюдуд медленно переваривал информацию. — То есть твой отец...

— Да. Он там был. Вернулся — и стал ещё большим уёбком. Контуженный, с флешбеками. Иногда ночью орет, а потом лупит меня, потому что я слишком громко дышу.

Блюдуд ничего не сказал. Просто протянул Кулкиду пачку сигарет.

Тот взял одну, закурил, выдохнул дым в потолок.

— Шед говорит, что это нормально. Что война всех ломает.

— Шед — хуйло, — отрезал Блюдуд.

Кулкид впервые за вечер рассмеялся.

— Ну да.

Они сидели в тишине, курили, слушали, как за стеной храпит бабка. Блюдуд затянулся, выпустил дым кольцами в потолок, где висела пожелтевшая от времени лампа.

— А в Москве, — начал он, растягивая слова, — у меня был мерседес. Ну, не у меня, у отца. Но я на нём катался. Водила возил меня в школу, а потом — куда захочу.

Кулкид прищурился:

— Пиздишь.

— Да иди ты, — Блюдуд фыркнул. — У меня был сникерс каждый день. Настоящий, с орехами. И жвачка — вот эти, с картинками внутри.

Он сделал паузу, будто вспоминая вкус.

— А ещё я в Америке был. В Нью-Йорке. Видел статую свободы.

Кулкид не мог скрыть удивления:

— Ну и зачем ты сюда приехал?

Блюдуд вдруг стал серьёзным.

— Потому что в Москве теперь война. Не та, где стреляют — где режут. Мой отец потерял крышу. Его кинули. Теперь он где-то бегает, договаривается, а я тут... — он махнул рукой в сторону окна, за которым темнели поля, — ...в этой дыре.

Тишина.

— Но знаешь что? — Блюдуд неожиданно ухмыльнулся. — Здесь хоть дышать можно. В Москве я был мажором, но все боялись меня, потому что знали — мой отец наркобарон. А тут...

Он ткнул пальцем в грудь Кулкида:

— Ты вот вообще не боишься меня.

Кулкид хмыкнул:

— Потому что ты хуй с горы.

Блюдуд рассмеялся:

— Ну вот. А в Москве бы ты уже лежал.

Кулкид раздавил окурок в пепельнице, сделанной из консервной банки. Губы его дрогнули, прежде чем он заговорил:

— В школе меня боятся.

Блюдуд поднял взгляд:

— Ну и хули? Пусть боятся.

— Не так, — Кулкид провёл рукой по лицу. — Они не просто боятся. Они ненавидят. Потому что мой отец — мент, который половину их родителей либо посадил, либо...

Он замолчал, сжал кулаки.

— Либо прирезал за долги.

Тишина.

Блюдуд медленно кивнул:

— И теперь они на тебе отыгрываются?

— Да. — Кулкид зло рассмеялся. — Учителя делают вид, что не замечают. Одноклассники шепчутся за спиной. А если решаются подойти — то только чтобы пнуть.

Он резко встал, начал шагать по кухне.

— Но я их ломаю.

Блюдуд приподнял бровь:

— Как?

— Как?! — Кулкид развернулся к нему, глаза горят. — Если меня толкнут — я бью в живот, чтобы не дышали. Если обзовут — загоняю вилку в руку. Если пытаются бойкотить — я нападаю первым.

Он тяжело дышал, словно снова переживал эти моменты.

— Один раз Серега-Даун сказал, что я «ментовская шваль» Я ему чуть ребро не сломал.

Блюдуд присвистнул:

— Жёстко.

— Недостаточно. — Кулкид сел, сжал голову в руках. — Потому что на следующий день пришёл его старший брат с друзьями.

— И?

— И теперь у меня на животе большой синяк, а у него — сломаны пальцы. — Он показал свои костяшки, покрытые шрамами. — Шед научил, как ломать их правильно.

Блюдуд задумался, потом неожиданно рассмеялся:

— Ну, хоть полезному научил.

Кулкид не ответил. Он просто сидел и смотрел в окно, где темнело деревенское небо — без мерцающих огней Москвы, без страха, что за углом тебя ждёт нож.

— Ладно, — Блюдуд встал, потянулся. — Завтра в школу?

— Ага. Ты кстати в какой школе?

—Коррекционная, та что на улице Ленина…Завтра утром папаша заберет и поеду домой..

Кулкид прищурился, переваривая информацию.

— Так ты… в той же школе?

Блюдуд лениво развалился на стуле, закинув ноги на стол:

— Ага. Только я в третьем «Е», а ты, малявка, в первом.

Кулкид нахмурился:

— Почему я тебя ни разу не видел?

— Потому что я не палюсь. — Блюдуд усмехнулся. — У меня диагноз, типа эмоционально-неустойчивый , поэтому я хожу только на пару уроков, а потом сваливаю. Учителям похуй — они рады, что я хоть иногда появляюсь.

Кулкид перекосило:

— И тебя не гнобят?

— Ха! — Блюдуд крутанул пальцем у виска. — После того, как я разнёс кабинет психолога, все решили, что я псих. А психов тут боятся.

Он наклонился, понизив голос:

— Советую и тебе что-нибудь разнести. Работает.

Кулкид задумался.

— А если… я уже вилку в кого-то воткнул?

— Мало. — Блюдуд хлопнул его по плечу. — Надо громче. Чтобы всем запомнилось.

Пауза.

— Ладно, — Кулкид встал. — Завтра в школе… может, затусим?

Блюдуд ухмыльнулся:

— Ага. Только если не струсишь.

— Я не трус.

Кулкид выскользнул из дома Блюдуда, оставив за спиной теплый свет кухни и запах пирогов. Ночь была тихой, только пьяный ветер шевелил пыль под ногами. Он бежал обратно к дому Шедлетского, где оставил отца, но, подойдя ближе, резко затормозил.

Из-за угла доносились голоса — хриплые, пьяные, но... странно мягкие.

— Ты ж, блядь, как брат мне, — бубнил Шедлетский, обнимая 1x1x1x1 так, будто тот собирался уплывать в дальнее плавание.

— Сам ты... брат... — бормотал отец Кулкида, но не отталкивал его, а, наоборот, притянул ближе.

Кулкид застыл у входа, впившись глазами в пьяную сцену перед ним: Шедлетский и 1x1x1x1 обнимались у крыльца, бормоча что-то неразборчивое. Потом Шед вдруг грубо схватил отца за щёки, их лица сблизились — и Кулкид поклялся бы, что они чмокнулись.

— Бля… — он резко отпрянул, будто увидел что-то запретное.

Шедлетский первым заметил его, хрипло рассмеялся:

— О, пиздюк! Ты чё, подглядываешь?

1x1x1x1 неуверенно оттолкнул Шеда, поправил рубаху:

— Ты где шлялся?

Кулкид, всё ещё переваривая увиденное, буркнул:

— Друга нашёл. Сын наркобарона.

Отца вдруг перекосило в странной ухмылке:

— О, этот голубоволосый урод?! Его папаша недавно к нам под крышу ломился! — Он икнул, едва не падая, но Шед подхватил его.

— Да мы его послали… нахуй! — Шед громко ржал, обнимая 1x1x1x1, будто они только что поделились самой смешной шуткой в мире.

Кулкид молча залез в машину, уставившись в окно.

.

1x1x1x1 плюхнулся за руль, с трудом вставил ключ в замок зажигания:

— Ты… не дружи с ним. Его семья — отбросы.

Кулкид скривился:

— А мы кто?

Отец резко завёлся, мотор взревел:

— Мы — те, кто выживает. А они… — он резко тронул, машина дёрнулась, — …трупы на паузе.

Кулкид сжался в кресле, глядя, как пьяные тени Шедлетского в зеркале машут им вслед.

***

Блюдуд лежал на кровати, закинув руки за голову, и в полутьме разглядывал трещины на потолке. Они переплетались, как корни старого дерева, или как следы от пуль на стене его московской квартиры.

"Кулкид..."

Он мысленно прокручивал их разговор. Глаза пацана — злые, но не пустые. Кулаки — в шрамах, но не для показухи. И главное — не сдаётся. Даже когда весь мир против.

Блюдуд усмехнулся.

В Москве его окружали мажоры, которые без папиных денег и шага ступить не могли. Тюбики, которые дрожали при виде ствола. А тут — настоящий.

Он резко сел, достал из-под подушки нож — старый, с выщербленным лезвием. Провёл пальцем по зазубрине.

"Заберу его под крыло."

Не как шестёрку. Не как "того психа из коррекционки". А как…

Блюдуд швырнул нож в стену. Тот воткнулся рядом с календарём с голой бабой.

— Завтра поговорим, ментовской, — пробормотал он, выключая свет.

За стеной храпела бабка, а он впервые за долгое время ждал утра.

***

Кулкид сидел за партой, отгородившись от всего класса потрёпанным букварём. Первый класс уже не казался ему чем-то новым — он быстро раскусил эту контору. Дружба? Гнилая показуха. Учителя? Надзиратели, которым плевать на таких, как он.

Он игнорировал тупые задания, заполняя поля тетради каракулями — кривыми ножами, мёртвыми птицами, лицами с перекошенными ртами. Иногда таскал из библиотеки книги, выбирал потолще. Особенно цепляли «Денискины рассказы». Читая, он представлял себя на месте того пацана — с нормальными родителями, с домом, где пахнет пирогами, а не блевотой и сигаретным перегаром. Где отец не использует тебя как мешок для битья.

Но это была хуйня. В реальности он сидел в классе, окружённый дебилами и будущими зеками, сжимая карандаш так, что тот трещал в пальцах.

Когда прозвенел звонок, Кулкид вышел в коридор, прислонился к подоконнику и уставился в окно. За спиной пацаны орали, лупили друг друга портфелями, девочки заплетали друг другу косички. Его все обходили стороной — сын ментовской швали, псих, который за неделю перебил всех отморозков до семнадцати лет. Призрачный авторитет и изгой в одном флаконе. К нему не лезли за помощью, но и дразнить боялись — никто не хотел получить карандашом в глаз или кастетом по зубам. Кастет, кстати, до сих пор не изъяли.

Он только окинул взглядом серое небо за окном, как сзади раздалось:

— Эй, Куклид!

Обернулся. Блюдуд стоял в конце коридора, прислонившись к стене, голубые волосы торчали, как у взъерошенного воробья.

— Чё надо? — буркнул Кулкид, засовывая руки в карманы.

— Да хуйня. Поздороваться. — Блюдуд жевал жвачку. — Или тебе только в окно глазеть интересно?

Кулкид пожал плечами. Они познакомились недавно, и это был их первый совместный день в школе. Дружба — понятие для него туманное, вроде рассказов про Деда Мороза. Но Блюдуд, в отличие от остальных, не лез с дурацкими расспросами и не пытался его подколоть.

— Здарова, — пробормотал Кулкид.

— Чё, скучно?

— Ага.

— Ну и хули молчишь? — Блюдуд толкнул его плечом, не сильно, но с вызовом — проверял, не треснет ли.

Кулкид сжал кулаки в карманах, но не отпрянул. А затем они молча пошли по школьному коридору минуя эту вакханалию.

Шли мимо классов, где учителя бубнили что-то про “светлое будущее”, мимо туалета, откуда несло вонью и матерными криками. Здесь, в этой дыре, дружба измерялась не словами, а тем, кому ты доверишь спину. И пока что Блюдуд казался единственным, кто хоть как-то подходил на эту роль.

— У нас в классе, блядь, цирк, — хрипло усмехнулся он, закидывая руки за голову. — Третьегодники, зеки, один тип вообще, похоже, бомж — воняет, будто его Шедлетский в свинарнике месяц выдерживал.

Кулкид фыркнул

— И чё, хоть кто-то нормальный есть?

— Нормальные? — Блюдуд скривился, будто его спросили про инопланетян. — Да там даже связать два слова не могут. Один, блядь, только и умеет, что “дай закурить” мычать, а второй после летних каникул с наколками приехал — думает, он теперь пахан.

Кулкид молча переступил через размазанную по полу жвачку.

— А учителя?

— Да похуй. — Блюдуд плюнул под ноги. — Классная у нас — алкашка, вечно с перегаром. Историк вообще дед, ему хоть на ухо ори — не услышит.

И тут внезапно как нож по свежей ране прозвенел звонок, а значит нужно возвращаться в класс на скучный урок опять. Лицо Блюдуда как обычно изображающее ухмылку и беззаботность резко стало пустым, а взгляд мутным, где читалось то ли разочарование, то ли будто родсвтенник откинулся. Кулкиду показалось странным, но он проигнорировал.

— Ну... пошли, — буркнул Блюдуд, повернулся и зашагал, не оглядываясь, волоча по полу свои кеды.

Кулкид стоял, сжимая ранец, в горле застрял ком — не злость, не досада, а какое-то новое дерьмо. Брошенность

Он резко дёрнул головой, отгоняя эту дрянь. "Чё за херня? Мы же просто..." Но мысли путались, как провода под напряжением.

Из соседнего класса вывалилась орава третьеклашек, толкаясь и крича матом. Один плечом задел Кулкида — и тут же отпрыгнул, увидев его лицо.

— Сорян, пацан, я не...

Кулкид даже не посмотрел. Прошёл мимо, пиная на ходу чужой дипломат, который отлетел и замер у стены, как последнее слово в ненужном разговоре.

"На обеде пересечёмся", — тупо повторял он про себя, заходя в класс. И почему-то эта мысль грела сильнее, чем должно было.

На уроке учительница ударила указкой по столу, заставив класс вздрогнуть.

— Кулкид! — её голос напоминал скрип ржавой двери. — Я видела, с кем ты сегодня общался.

Тишина. Даже вечные болтуны с задних парт притихли.

— Этот... Блюдуд, — она произнесла имя так, будто это была венерическая болезнь, — умственно отсталый. У него справка.

Класс зашевелился. Кто-то хихикнул.

— Его болезнь заразна, — учительница щелкнула языком, как будто раздавливала таракана. — Если будешь с ним общаться — получишь двойку. И не только по математике.

В классе раздался смешок. Потом ещё один. Скоро весь 1"А" ржал, как стадо идиотов, тыкая пальцами в пустоту.

Кулкид сидел, сжимая карандаш. В ушах стучало. В животе закипала какая-то новая, странная гадость — не злость, не ярость, а что-то острое.

— И вообще, — учительница сложила руки на животе, довольная эффектом, — нормальные дети с такими не дружат.

Карандаш сломался с треском.

Кулкид встал. Медленно. Так медленно, что смешки потихоньку затихли.

—Елена Головач, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как кирпич в лужу, — идите нахуй.

Класс ахнул.

Учительница побледнела.

— Как ты...

— Вы даже не знаете, кто он, — Кулкид швырнул сломанный карандаш на пол. — Но ставите диагнозы. Вы — мразь. И двойки ваши мне как собачье дерьмо.

Тишина повисла густая, как смог.

Потом где-то с задней парты робко прозвучало:

— Офигеть...

Кулкид вышел из класса, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.

А тем временем классный руководитель 3 класса Бафомет, древний как школьные чернильницы, стукнул костяшками по столу:

— Блюдуд! Ты опять с этим петухом сыном ментовским шляешься?

Класс затих. Даже местный бомж, вечно спящий на задней парте, приподнял голову.

— Он, Бафомет, — Блюдуд щёлкнул жвачкой, — хоть в жопу не даёт, в отличие от твоей жены.

Хохот. Учитель покраснел, как советский флаг.

— Ты... Это... — старик закашлялся, вытирая слюну с морщин. — Твой дружок не просто мусор. Он больной. Тупее пробки.

Блюдуд медленно поднял голову. Голубые волосы упали на глаза.

— И кошек режет, — добавил кто-то с третьей парты. Зек Митька, тот самый, что на самом деле душил животных за гаражами.

Жвачка перестала жеваться

— Что? — Блюдуд повернулся к Митьке.

— Ну да, — тот осклабился, показывая сломанный зуб. — Твой Куклид кошачьи головы на заборе выставляет.

В классе зашикали. Бомж перекрестился.

Блюдуд встал. Медленно. Как разъёбанный экскаватор перед падением.

— Во-первых, — он пнул свою парту, та с грохотом рухнула, — ты, Митька, говно.

Словарь русско-башкирского полетел в Бафомета. Тот не успел пригнуться — книга шлёпнулась ему прямо в пах.

— Во-вторых... — Блюдуд схватил том Достоевского с учительского стола, — ...это ты кошек душил, уёбок!

Книга прилетела Митьке в переносицу. Тот захрипел, хватаясь за лицо.

— А в-третьих... — Блюдуд уже шёл к выходу, по пути задев бомжа. Удар в солнечное сплетение. Бомж осел на пол, захлёбываясь слюной. — ...Я псих, блядь! — Блюдуд распахнул дверь с такой силой, что та вылетела с петель. — Меня ж справка освобождает!

Две двери с противоположных концов коридора распахнулись одновременно.

Кулкид вышел первым, хлопнув дверью так, что стекло в окошке задрожало. В спину ему летели крики Головач Елены: " Вызову родителей! В тюрьму сгною!"

В этот же момент из кабинета истории вылетел Блюдуд, за ним - летящий классный журнал и хриплый вопль Бафомета: "Псих! Убийца! Я тебя в психушку сдам!"

Они столкнулись у выхода нос к носу.

“Тоже выперли?" - немой вопрос в глазах Кулкида.

"Сам ушёл" - ответный взгляд Блюдуда, голубые пряди прилипли ко лбу.

За спиной у них начался настоящий ад:

Головач Елена орала как резаная, когда Витька-дцп вдруг встал и начал методично рвать учебник математики. Страницы летели в воздух, как белые голуби революции.

— Вы все получите двойки! Все до одного! — визжала училка, но её голос потонул в гвалте.

Две девочки с первой парты синхронно швырнули портфели в окно. Одно попало в директорскую иномарку — сигнализация взвыла, добавляя какофонии.

— А НАМ ТОЖЕ ДВОЙКИ? — орал двоечник, залезая на парту и срывая со стены портрет Ломоносова.

Кто-то запустил в потолок банкой с гуашью — синие брызги дождём посыпались на головы. В углу Сашка-ботан вдруг достал чехол из под гитары и там оказался калаш.

Тем временем в кабинете 3 класса Бафомет, бледный как школьный мел, зажимал пах , ибо словарь русско-башкирского оказался увесистее, чем он думал, когда класс взорвался окончательно

— ВАС ВСЕХ В ССЫЛКУ! — заорал Бафомет, но голос потонул в рёве.

— АААА — завопил Митька-зэк, ося кулаком стеклянную витрину с "достижениями советской педагогики". Осколки дождём посыпались на голову бомжа, который, как назло, только что проснулся и затянул:

— Товарищи! За мной! За Родину! За Сталина! — И ринулся вперёд, снося три парты грудью.

А тем временем в кабинете один очкарик выпрыгнул в окно и сбежал от этого абсурда, две парты подожгли, а из коридора уже была слышна пальба.

Тем временем Блюдуд и Кулкид без слов, лишь одним взглядом поняли что нужно валить.

Блюдуд рванул первым, голубые волосы мелькнули, как вспышка. Он прыгнул на забор и перелез во двор, даже не замедляясь. Ржавая проволока порвала рубаху — похуй.

Кулкид — к решётке. Узкая, но ему хватило. Просовывается между прутьев, царапает плечо, но не останавливается.

Они вынеслись на улицу, пробежали метров сто и рухнули за гаражами. Легкие горели, в ушах стучало.

И тут...Блюдуд посмотрел на Кулкида — на его стиснутые зубы, на бешеный блеск в глазах. И вдруг рванулся в смех — хриплый, с плевками крови от разбитой губы.

— Твою... мать... — давился он, — Ты... тоже... из-за меня?..

Кулкид, всё ещё не веря, что смеётся в такой ситуации, кивнул:

— Училка сказала... что ты псих... и заразный...

Блюдуд закатился ещё сильнее, упав на спину:

— А мне... что ты... кошек режешь!

Пауза.

— Но это же Митька...

— Я ЗНАЮ!

И они снова заржали, как два дурака, валяясь на грязном асфальте, пока за спиной школа медленно сгорала в аду бунта.

Они лежали на холодной земле за гаражами, животы болели от смеха, а в глазах стояли слёзы.

— Бляяяяяяяяяяять... — Блюдуд выдохнул, раскинув руки в грязи. — Ну и ирония, а?

Кулкид, всё ещё хрипло хихикая, перевернулся на бок:

— Какая?

— Да вот же! — Блюдуд сел, размахивая руками. — Ты — сын мента. Я — сын наркобарона. Нас должны были по разные стороны баррикад быть, а мы тут... — он махнул рукой в сторону дымящейся школы, — ...вместе из этой помойки свалили.

Кулкид задумался на секунду, потом фыркнул:

— Ну и хуй с ними.

— Именно! — Блюдуд вскочил, отряхивая штаны. — Пошли гулять.

— Куда?

— Да хуй знает. Просто гулять.

Они выбрались из-за гаражей. Школа дымилась вдалеке, но им было уже плевать.

— Слушай, — вдруг сказал Блюдуд, — а давай в парк?

— В парк?

— Ну да. Там, говорят, новые качели поставили.

Парк встретил их запахом мокрой листвы и тишиной. Качели действительно были новые — ярко-синие, ещё не разбитые, не исписанные матерными словами.

Блюдуд плюхнулся на одну, толкаясь ногой об асфальт.

— Ну и пиздец день, — сказал он, глядя в серое небо.

Кулкид сел рядом, раскачиваясь лениво.

— Ага.

Тишина. Не неловкая — просто тишина. Та, что бывает между людьми, которым не нужно заполнять пустоту словами.

— Слушай, — вдруг начал Блюдуд, — а ты “Черепашки ниндзя” смотрел?

Кулкид повернулся к нему, брови домиком:

— Ты серьёзно?

— Ну да.

— Конечно смотрел. Все смотрели

— А вот хуй. — Блюдуд усмехнулся. — У нас в Москве кабельное было. Я “Том и Джерри” обожал.

Кулкид скривился:

— Да ну нахуй, “Черепашки ниндзя” круче.

— О, ментовской, да ты...

И они заспорили — громко, матерясь, перебивая друг друга. О мультиках. О том, что “Черепашки-ниндзя” — говно, а “Утиные истории” — классика. О том, что в “Покемонах” самый крутой — не Пикачу, а Чармандер.

Потом разговор перекинулся на другое.

— А ты на гитаре играешь? — спросил Блюдуд.

— Нет. А ты?

— Пробовал. Хуйня получается.

— Ну и хуй с ней.

Блюдуд достал из кармана две мятные конфеты, смятые в обертке. Протянул одну Кулкиду.

— Вот, жри.

Кулкид развернул, сунул в рот.

— Нормальные.

Они раскачивались на качелях, и вдруг Блюдуд фыркнул:

— Бля, мы же, получается, оба школу ненавидим.

Кулкид задумался.

— Ну... да.

— И отцы у нас — мудаки.

— Да.

— И мульты любим одинаковые.

— Вроде того.

— И конфеты вот эти...

— Да хули ты прикопался? — Кулкид толкнул его плечом, но без злости.

Блюдуд рассмеялся.

— Да хуй его знает.

Кулкид резко затормозил качели ногами, повернулся к Блюдуду:

— Логично.

Качели давно перестали скрипеть, солнце клонилось к закату, когда они побрели обратно — уже без спешки, без оглядки. Кулкид пинал по пути пустую банку, Блюдуд что-то насвистывал.

— Ну, мне сюда, — Кулкид кивнул на обшарпанную двухэтажку с выбитыми подъездными окнами.

Блюдуд замедлил шаг, потом резко расхохотался:

— Да ты издеваешься?!

— Чё?

Кулкид замер. Блюдуд ткнул пальцем в соседний подъезд.

— Там. Второй этаж, с родаками.

Пауза.

— Ты... блядь... — Кулкид медленно провёл рукой по лицу. — Мы ж, получается, соседи.

Они стояли посреди двора, осознавая всю иронию ситуации.

— Ну чё, сосед, — хмыкнул Блюдуд, — теперь точно не отвертишься.

Кулкид пнул его по ноге, но без злости:

— Иди нахуй, псина.

— Сам иди.

И они разошлись по своим подъездам, зная, что завтра утром снова увидятся. Возможно, даже специально. Кулкид едва переступил порог, как из кухни донесся хриплый голос:

— Заходи, герой.

1x1x1x1 сидел за столом, перед ним — полупустая бутылка и пепельница, завалена окурками. Лицо отца было красным, глаза мутными, но в них горел знакомый холодный огонь.

— Директор звонил, — произнёс он, выдыхая дым в потолок.

Кулкид замер у двери, чувствуя, как в животе сжимается узел.

— И?

— И... — 1x1x1x1 медленно поставил стакан на стол, — ...ты, оказывается, теперь дружок с этим... Блюдудом.

Тишина.

— Да.

— И Головач Елену нахуй послал

— Она первая начала.

1x1x1x1 внезапно хмыкнул, потом закашлялся, давясь дымом.

— Ну и хули ты молчишь? — он швырнул на стол смятый листок — вызов к директору. — Завтра идёшь, извиняешься.

Кулкид сжал кулаки.

— Не пойду.

— Как?

— Не пойду, — повторил он, глядя отцу прямо в глаза. — Она назвала Блюдуда психом и заразным.

1x1x1x1 медленно встал, опираясь на стол.

— Ты... — он шагнул вперёд, — ...мне... перечь... собрался?

Кулкид не отступил.

— Да.

Они замерли, смотря друг на друга. И тут... 1x1x1x1 внезапно рассмеялся — грубо, хрипло, будто давно не делал этого.

— Ну нахуй... — он покачал головой, — ...значит, правда... у тебя, блядь, яйца выросли...

Кулкид не понял.

— Чё?

— Сиди, — 1x1x1x1 махнул рукой, доставая второй стакан. — Рассказывай... про этого... своего дружка.

И Кулкид, всё ещё не веря, сел за стол, крутил в руках стакан с недопитым самогоном, чувствуя, как жжёт горло. Отец сидел напротив, пристально всматриваясь в его лицо.

— Он... нормальный, — начал Кулкид, подбирая слова. — Не псих. И не тупой.

1x1x1x1 хмыкнул, затушив окурок в переполненной пепельнице:

— А кто тогда?

— Просто... пацан.

Тишина. Отец налил себе ещё, залпом выпил.

— И чё, друг теперь, да?

— Может быть.

Кулкид не ожидал, что скажет это вслух. Особенно здесь, за этим столом, где обычно звучали только крики и звон разбитых бутылок.

1x1x1x1 задумался, потом неожиданно кивнул:

— Ладно.

Всего одно слово. Но Кулкид понял — это не запрет. Не угроза.

Отец вдруг протянул ему пачку сигарет:

— На, кури, если уже большой.

Кулкид взял одну, закурил.

— Только смотри... — 1x1x1x1 прищурился, — ...если этот твой дружок окажется говном — сам разберёшься.

— Он не окажется.

— Уверен?

— Да.

***

На кухне пахло жареным мясом и дорогим парфюмом. За столом сидел отец — крупный, в малиновом пиджаке, с золотой цепью, которая могла бы потянуть на пару месячных зарплат учителя Головач Лены. Мать блондинка с холодными голубыми глазами, ногти как когти, покрытые красным лаком.

Блюдуд, развалившись на стуле, играл вилкой в тарелке.

— Так чё, директор звонил, — начал отец, отрезая кусок стейка.

— Ага.

— Опять этот... как его... Бафомет старый?

— Виссарионович..

— Ну да. Чё сказал-то?

Блюдуд пожал плечами:

— Что я псих. Что Кулкид — мусор. Что нам дружить нельзя.

Мать закатила глаза, потягивая вино:

— О боже, какая трагедия.

Отец хмыкнул:

— И чё ты?

— А чё я? Книгой ему в ебальник запустил.

Наступила пауза. Потом отец неожиданно рассмеялся:

— Ну и хуй с ним.

Мать лениво доедала салат:

— Только смотри, Блюдик, чтоб твой новый дружок не оказался нахлебником.

Блюдуд фыркнул:

— Да он сам с ножом.

— Ну и ладно. — Отец потянулся за бутылкой. — Главное, чтоб не стучал.

— Он не стучит.

— Тогда норм.

И на этом разговор закончился. Они ели, пили, обсуждали какие-то свои дела — то ли про крышу, то ли про новый ресторан.

Блюдуд сидел и думал, что, пожалуй, это лучший исход. Ни криков, ни нотаций. Просто... приняли.

Утром Кулкид вытолкнул дверь подъезда плечом, пропуская вперед отца. Утро было серым, пахло мокрым асфальтом и выхлопами. 1x1x1x1, на ходу закуривая, бросил окурок в лужу, даже не глядя, попал ли.

У дверей, прислонившись к ржавой урне, стоял Блюдуд. Голубые волосы слиплись от влаги, глаза полузакрыты — будто его вытащили из сна за ноги и поставили тут, не объяснив зачем. Он зевнул, почесал бок, и только потом заметил, что на него смотрят.

— Чё, — буркнул он, больше рефлексом, чем вопросом.

1x1x1x1 замер. Глаза сузились — не злость, а что-то вроде усталого раздражения. Он знал, кто такой Блюдуд. Знаком был и с его отцом — не лично, но по слухам, а слухи в их кругах весили больше, чем паспорт.

— Ты... — начал он, но голос сорвался в хрип. Вместо слов плюнул под ноги.

Кулкид стоял между ними, чувствуя, как воздух густеет, будто перед грозой. Он уже приготовился к скандалу, к крику, к тому, что отец схватит Блюдуда за шкирку и пригрозит "больше не подходить".

Но 1x1x1x1 лишь тяжело вздохнул, потер переносицу.

— Ладно, — сказал он, и это прозвучало почти как капитуляция. — Садись в машину. Подкину.

Блюдуд моргнул.

— Серьёзно?

— А хули. — 1x1x1x1 уже поворачивался к "Волге", но на секунду остановился. — Только смотри... если твой папаня вдруг решит, что я его сына в банду завербовал — скажи, что это он меня в петлю толкает.

Блюдуд фыркнул:

— Да он вообще не в курсе, где я.

1x1x1x1 хмыкнул — вроде как одобрительно, вроде как с презрением.

Кулкид смотрел на отца, пытаясь понять, что это было. Не угроза, не издёвка... что-то новое.

Они сели в машину. Блюдуд — на заднее сиденье, уткнувшись носом в стекло. 1x1x1x1 завёл мотор, резко тронулся, будто хотел стряхнуть с себя это утро.

— Ты чё, — вдруг сказал Кулкид, — его вообще не гонишь?

1x1x1x1 молчал. Потом резко дернул руль, объезжая яму.

— Я ж не идиот, — пробормотал он. — Вижу же — ты с ним как... — он замялся, подбирая слово, — ...ну. Как приклеенный.

Пауза.

— А если б гнал — ты б его всё равно таскал за собой, только уже втихаря. Так что хуй с ним.

Блюдуд на заднем сиденье усмехнулся.

— Вот и славно, — сказал он, закрывая глаза. — А то я сегодня вообще не выспался.

1x1x1x1 бросил взгляд в зеркало — на этого голубоволосого придурка, на своего сына, который вдруг стал чужим и своим одновременно.

И впервые за долгое время ему стало немного... не по себе. Не от злости. А от того, что он наконец понял: его слова теперь весят меньше, чем этот сонный урод на заднем сиденье.

"Волга" подпрыгнула на колдобине, и Блюдуд стукнулся лбом о стекло.

— Блядь, — пробормотал он, потирая ушибленное место.

1x1x1x1 бросил взгляд в зеркало:

— Ты вообще откуда вылез, псина? В коррекционке-то чего забыл?

Блюдуд зевнул, потянулся, хрустнул костяшками:

— Да хуйня. В Москве восемь классов отучился.

Кулкид повернулся к нему, брови домиком:

— Чего?

— Ну да. — Блюдуд развалился на сиденье, закинув ноги на спинку переднего кресла. — Папашу моего, блядь, прижали, вот мы и свалили сюда. А я решил — хуй с ней, с элитной школой. Пусть думают, что я дебил.

1x1x1x1 фыркнул:

— И чё, в университет потом?

— Ага. По блату. — Блюдуд усмехнулся. — Только пока можно отдохнуть. В Москве, блядь, как в цирке — уроки, репетиторы, "сынок, ты должен". А тут... — он махнул рукой в сторону промелькнувшего за окном школьного забора, — ...тут можно училке книгой в ебальник запустить, и все такие "ну он же псих, чё с него взять".

1x1x1x1 хмыкнул:

— Хитро.

— Не то слово. — Блюдуд достал жвачку, сунул в рот. — А ещё тут никто не ждёт, что ты будешь знать, кто такой этот ваш... — он сделал паузу, притворяясь, что вспоминает, — ...Ломоносов.

Кулкид фыркнул.

— И чё, не скучно?

— Да лучше, чем в Москве. Там, блядь, даже дышать нельзя — сразу "ты позоришь семью". А тут... — Блюдуд развёл руками, — ...тут я хоть человек, а не марионетка.

1x1x1x1 молча крутил руль. Потом вдруг сказал:

— А папаша-то твой знает, что ты тут валяешь дурака?

Блюдуд замер на секунду, потом рассмеялся:

— Да ему сейчас не до меня. Он сам, блядь, как загнанный зверь.

Машина резко затормозила у школы. 1x1x1x1 обернулся, глядя Блюдуду прямо в глаза:

— Ну смотри... если начнётся движ — ты моего пацана в дерьмо не втягивай.

Блюдуд ухмыльнулся:

— Да мы тут оба, блядь, в дерьме по уши.

1x1x1x1 задержал взгляд, потом резко открыл дверь:

— Валите уже.

Кулкид и Блюдуд вышли, хлопнув дверью. "Волга" урчала, пока 1x1x1x1 смотрел им вслед.

— Ну и времена пошли, — пробормотал он, включая передачу. — Блядь, отличники в коррекционке...

Машина рванула с места, оставляя за собой только запах бензина и лёгкое ощущение абсурда.

Они шли по разбитому асфальту, обходя лужи. Блюдуд жевал жвачку, пуская пузыри, когда Кулкид внезапно остановился.

— Я, кстати, в первый класс в тринадцать пошел, — сказал он, пнув банку. Та звякнула, покатилась под забор.

Блюдуд замедлил шаг:

— Чего?

— Ну да. Папаше похуй было. Читать и считать бабка научила кое-как, пока они с Шедом в Афгане воевали. — Кулкид сжал кулаки в карманах. — А теперь я тупой, как пробка. Учителя орут, объяснить не могут, папаша только ремнем лупит.

Он резко пнул еще одну банку, на этот раз так, что та улетела на середину дороги.

— А Витьку-дауна хотя бы не бьют. Он, блядь, даже счастливый.

Блюдуд остановился, развернулся к нему. Его голубые волосы торчали в разные стороны, как антенны, улавливающие сигналы из космоса.

— Ты, — сказал он медленно, — не тупой.

— Да? А чё тогда я таблицу умножения до сих пор путаю?

— Потому что тебе, — Блюдуд ткнул пальцем ему в грудь, — нихуя не объяснили. Это не одно и то же.

Кулкид сжал зубы.

— Ну и хуй с ним.

— Не, не хуй. — Блюдуд вдруг ухмыльнулся. — Я тебе объясню.

— Чего?

— Всё. Математику, русский, хуйню всякую. — Он махнул рукой. — Я ж, блядь, отличник.

Кулкид замер.

— Серьезно?

— Ага. После уроков. Только смотри — если будешь тупить, книгой в ебальник получишь.

Кулкид вдруг фыркнул.

— Ну и хули? — Блюдуд уже шел к школе, не оборачиваясь. — Идем, ментовской. Уроки ждут.

Кулкид стоял еще секунду, потом догнал его.

— Ладно. Но если начнешь заумные слова кидать — получишь в глаз.

— Договорились.

Они вошли в школу, хлопнув дверью так, что стекла задрожали. Витька-даун, сидевший на подоконнике, испуганно дернулся.

— Чё, — сказал Кулкид, проходя мимо, — испугался?

Витька замотал головой.

— Ну и славно.

И они пошли дальше — один, который знал слишком много, и другой, который знал слишком мало. Но теперь, возможно, что-то могло измениться.

Доска была исписана кривыми цифрами мелом третьей свежести. Учительница Головач монотонно бубнила:

"Если у Миши было три яблока, а два он отдал маме..."

Кулкид сидел, подперев щеку кулаком, и смотрел в окно. На стекле застыли мутные следы от дождя, а за ним — ржавый забор и кусок серого неба.

"Сколько яблок осталось у Миши?"

— Одно, блядь, — пробормотал Кулкид, даже не поворачивая головы.

— Что-что? — Головач насторожилась.

— Одно яблоко, — повторил он громче, нарочито скучающим тоном. — Или нет, блядь, простите — одно яблочко.

Класс затих. Даже Витька-даун, вечно ковыряющийся в носу, замер с пальцем на полпути к ноздре.

Головач покраснела.

— Кулкид, если ты такой умный, может, объяснишь нам, почему ты до сих пор в первом классе?

Кулкид медленно повернулся к ней.

— Потому что я, Елена Головач, учусь в школе для дебилов. Где три года подряд объясняют, что три минус два — это один. Где Петька вот, — он кивнул в сторону сопящего парня с мокрыми губами, — за пять лет не запомнил, где у него жопа, а где лицо.

В классе кто-то фыркнул.

— И знаете что? — Кулкид встал, отчего парта скрипнула. — Меня уже тошнит. Не от Витьки, хотя он, блядь, реально воняет. Меня тошнит от того, что вы тут десятилетиями жуёте одну и ту же хуйню, а потом удивляетесь, почему из школы выходят овощи.

Головач стояла, открыв рот. Её лицо напоминало перезревший помидор.

— Ты... ты...

— Да, я, — перебил он. — И знаете что? Если бы Миша был реальным пацаном, он бы эти яблоки не мамке отдал, а продал у метро. Потому что его папаша — алкаш, а мамка блядует за бутылку. Но вам-то, конечно, проще про "яблочки" рассказывать.

После этих слов Кулкид взял свой рюкзак и вальяжно вышел из класса, потому что мог. Никому нет дела и ему не хотелось быть в этом обществе, а вырваться на свободу.

Блюдуд сидел за последней партой, развалившись, и смотрел в окно. За стеклом — всё тот же ржавый забор, всё то же серое небо.

Бафомет Виссарионович, древний, как школьные чернильницы, стоял у доски и размахивал потрепанным учебником.

— При Сталине, — голос его дрожал от восторга, — порядок был! Мужики — как сталь! Женщины — скромные! Дети — послушные!

Блюдуд зевнул.

— Моего отца,— продолжал Бафомет, уже с другой интонацией, — отправили в ссылку. За антисоветскую пропаганду.

Класс затих. Даже местный бомж, вечно спящий на задней парте, приподнял голову.

— А донёс на него, — Бафомет Виссарионович вытер лоб грязным платком, — я сам.

Тишина.

Блюдуд перестал жевать жвачку.

— Хотел быть как Павлик Морозов, — старик закашлялся. — А потом... потом мать с голоду померла. И сестру в детдом забрали.

Класс молчал.

Блюдуд медленно поднял руку.

— Да, Блюдуд? — Бафомет посмотрел на него с какой-то странной надеждой, будто ждал, что сейчас прозвучит что-то глубокое.

— Вы, — Блюдуд щёлкнул жвачкой, — сейчас Сталина хвалите или жалеете, что вашего отца посадили?

Бафомет замер. Потом вдруг резко стукнул кулаком по столу.

— Это сложно, мальчик! Это история!

— Ага, — Блюдуд развалился на стуле. — То есть вы просто ебнулись.

Бафомет побледнел, потом покраснел, потом схватился за сердце.

— Ты... ты...

— Я, — Блюдуд встал, закинул рюкзак на плечо. — И знаете что? Если бы Сталин увидел, во что вы превратили его "великую эпоху" — он бы вас первым в расход отправил.

И он пошёл к выходу, не дожидаясь разрешения.

— Идиоты, — пробормотал он

А из класса доносился хриплый голос Бафомета:

— Вот при Сталине за такое расстреливали!

Блюдуд фыркнул и пошёл прочь — туда, где не было ни Сталина, ни яблок Миши, ни этой бесконечной, удушающей глупости. Как только он толкнул дверь плечом — и сразу увидел Кулкида, прислонившегося к ржавой водосточной трубе.

— Опять? — голубоволосый застыл на ступеньке, жвачка замерла во рту.

Кулкид лишь поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то вроде усталой усмешки.

— Ну да. Опять.

Тишина.

Потом оба одновременно фыркнули.

— За что? — спросил Кулкид, сплевывая жвачку в лужу.

— Сталин, — ответил Блюдуд, пиная окурок. — А ты за что?

— Яблоки.

Они стояли так секунду, глядя друг на друга через дымный осенний воздух. Потом Блюдуд внезапно засмеялся — хрипло, с надрывом, будто это была самая смешная шутка на свете.

— Мы, блядь, как в дурном анекдоте, — выдавил он, вытирая слезу. — Ты — от яблок, я — от деда.

Кулкид хмыкнул, доставая сигареты:

— Может, нам просто сбежать в лес и там свою школу открыть?

— А чему учить будем? — Блюдуд принял прикуренную сигарету. — Как послать учителя нахуй в трёх актах?

— Нет, — Кулкид вдруг серьёзно посмотрел на него. — Научи меня, блядь, нормально считать. Чтобы я хоть в магазине сдачу мог проверить.

Блюдуд замер с сигаретой в зубах. Потом медленно кивнул:

— Ладно. Но условия: первый урок — за сигаретами.

— Идёт.

И они пошли прочь от школы — двое пацанов, выгнанных с уроков: один за то, что отказался считать гнилые яблоки, другой — за то, что посмел спросить, почему дед предал свою семью.

Ларёк с облезлой краской, с выцветшей вывеской, вонял дешёвым табаком. Продавщица Люда – женщина с лицом, как помятая пачка масла , – дремала за стеклом, под монотонное гудение радиоприемника.

Блюдуд вошёл первым, звякнув дверным колокольчиком.

— Мне, – сказал он, упираясь локтями в прилавок, – вот эти семечки. – Ткнул пальцем в пакет, который лежали дальше всего от кассы.

Продавщица Люда вздохнула, как человек, которого разбудили ради ерунды, и потянулась.

В этот момент Кулкид, пригнувшись, проскользнул вдоль стеллажа. Его пальцы – быстрые, привыкшие к карманам и чужим курткам – нащупали на нижней полке блок "Явы".

Пока Блюдуд разбирался с тем какие ему семечки нужны, Кулкид между тем уже выдвинул блок из-под прилавка.

— Ты чё, слепой? – Люда уже раздражалась. – Вот же они, перед носом!

— А, точно! – Блюдуд фальшиво рассмеялся. – Дайте две пачки.

Люда потянулась за семечками, а Кулкид в этот момент уже отходил к двери, блок прижав под курткой.

— Стоп! – вдруг рявкнула продавщица.

Кулкид замер.

— Чё, забыл деньги? – Люда зыркнула на Блюдуда.

Тот засунул руку в карман, сделал вид, что ищет мелочь, а потом развёл руками:

— Бля, точно. Простите, тёть Люд, я потом.

И они вывалились из ларька, едва сдерживая смех. За углом, в переулке, Кулкид вытащил добычу.

— Бля, – восхищённо сказал Блюдуд. – Ты, ментовской, реально искусник.

Они вышли из переулка, прижимая к себе добычу — блок сигарет, который Кулкид ловко стащил, пока Блюдуд отвлекал тётю Люду.

— Ну что, ментовской, — Блюдуд щёлкнул жвачкой, — теперь куда?

Кулкид пожал плечами.

— Хуй знает.

— Пошли ко мне, — Блюдуд махнул рукой в сторону дома. — Там хоть телевизор есть.

Квартира Блюдуда оказалась неожиданно чистой и даже богатой — ковры, хрусталь в серванте, запах дорогого парфюма.

— Родаки на работе, — Блюдуд швырнул куртку на диван. — Давай ко мне.

Его комната была забита игрушками, словно музей детства: старые плюшевые мишки, машинки, даже модель танка на полке. В углу стоял телевизор с приставкой Dendy, рядом — стопка кассет с мультиками и играми.

— Вот, — Блюдуд пнул ногой коробку с картриджами. — Если хочешь, можем сыграть.

Кулкид окинул взглядом комнату, потом ткнул пальцем в учебник на столе.

— А уроки?

Блюдуд скривился.

— Серьёзно?

— Ну ты же сказал, что объяснишь.

— Бля... — Блюдуд вздохнул, но достал тетрадь. — Ладно, давай твою долбаную математику.

Они сели на ковёр, разложив перед собой учебник. Блюдуд начал с простого — сложение, вычитание.

— Смотри, три плюс два — это пять.

— Я не дебил, — Кулкид хмыкнул.

— А чё тогда в школе нихуя не понимаешь?

— Потому что там объясняют, как для дебилов.

Блюдуд рассмеялся.

— Ну давай посложнее.

Он нарисовал задачу: "У Пети было 10 рублей, он купил хлеб за 3 рубля. Сколько у него осталось?"

Кулкид посмотрел, потом резко провёл черту.

— Семь.

— А если он ещё купил молоко за два?

— Пять.

— Опа, — Блюдуд приподнял бровь. — А училка-то говорила, что ты тупой.

Кулкид пожал плечами.

— Она сама тупая.

Блюдуд кивнул, листая учебник дальше.

— Ладно, теперь умножение.

Через час Кулкид щёлкал задачи, как орехи. Блюдуд даже достал задачник посложнее — и тот не стал проблемой.

— Ты, блядь, гений, — Блюдуд откинулся на спину. — Просто тебе никто не объяснял.

Кулкид молчал, перебирая страницы.

— А читать любишь? — Блюдуд вдруг спросил.

— Ага.

— И что дома есть?

Кулкид скривился.

— Конституция, уголовные дела, Ницше и Библия. И “Денискины рассказы” с библиотеки взял.

Блюдуд замер.

— ...Чё?

— Ну папаша читает только это.

— Бля... — Блюдуд вскочил, подошёл к полке. — Вот, держи.

Он сунул Кулкиду потрёпанную книгу — «Тимур и его команда».

— Это лёгкое. А если захочешь что-то посерьёзнее — скажи.

Кулкид взял книгу, покрутил в руках.

— А чё там?

— Ну, пацаны, которые другим пацанам помогают. Тайно. Ну, типа как мы с тобой, только без воровства сигарет.

— Звучит как хуйня, — фыркнул Кулкид, но всё равно сунул книгу под куртку.

— Да ты прочитай сначала, потом говори. Ладно, хватит умничать — пошли в Марио рубиться.

Они втыкнули картридж, экран телевизора замигал, и через секунду пиксельный водопроводчик в красной кепке уже прыгал по грибам.

— Бля, дави, дави его! — орал Блюдуд, дёргая джойстик.

— Да я жму, сука! — Кулкид скрипел зубами, но Марио упорно падал в первую же яму.

— Ты, ментовской, в жизни не играл, да?

— А откуда? У нас дома только шинель, обрез и бутылки.

Блюдуд замолчал на секунду, потом хмыкнул:

— Ну ладно, сейчас научу.

Они играли ещё час. Кулкид, к своему удивлению, быстро врубился — к третьему уровню он уже прыгал без промахов, а к пятому вовсю материл черепах.

— Ну что, гений? — Блюдуд ухмыльнулся.

— Да легко, — Кулкид бросил джойстик. — Только вот в школе так не получается.

— А чё в школе?

— Да хуй его знает. Сидишь, слушаешь эту алкашку Головач — и ничего не понимаешь.

Блюдуд выдернул картридж, задумчиво покрутил его в руках.

— А у нас в Москве было по-другому.

— Как?

— Ну... — Блюдуд закинул ноги на стол. — Там всё чётко. Учителя не орут, если ты тупишь — объясняют. Классы раздельные: для сильных, для средних, для дебилов.

— И в какой ты был?

— В сильном, конечно, — Блюдуд усмехнулся. — Папаша бы меня прибил, если б я в дебилах числился.

Кулкид поморщился.

— И чё, там реально учили?

— Ага. Математика, физика, английский... Всё по делу. Никто не орет про яблоки Миши.

— Бля... — Кулкид задумался. — А почему ты тогда сюда перевёлся?

Блюдуд вдруг стал серьёзным.

— Потому что там... — он замялся, — ...там нельзя просто взять и послать учителя нахуй. Там надо быть идеальным. А я устал.

— Мальчики! Идите кушать! — раздался из коридора голос матери Блюдуда.

Кулкид замер, рука сама собой сжала джойстик крепче. Он не ожидал, что его позовут.

— Пошли, — Блюдуд встал, выдернув шнур из приставки. — Мамка у нас стряпает как бог.

Кулкид медленно поднялся, чувствуя, как в животе скручивается узел. Он не помнил, когда последний раз ел за столом, где не пахло перегаром и злобой.

Кухня была залита теплым светом. На столе — тарелки с дымящимся борщом, свежий хлеб, сметана в маленькой мисочке. Мать Блюдуда, высокая блондинка с усталыми, но добрыми глазами, разливала суп.

— Садись, — она кивнула Кулкиду. — Место есть.

Он сел, сжав колени под столом, стараясь не смотреть никому в глаза.

— Ну как, играли? — спросила мать, ставя перед ним тарелку.

— Ага, — пробормотал Кулкид.

— В Марио, — добавил Блюдуд, накладывая себе хлеба. — Он, мам, вообще в жизни не играл. Представляешь?

— Ну теперь наверстает, — улыбнулась мать.

Она говорила спокойно. Без издёвки. Без этого вечного “ты-дебил-ты-никудышный”, которое Кулкид слышал каждый день.

Он взял ложку, попробовал борщ. Горячий, густой, с лавровым листом и чесноком.

— Нравится? — спросила мать Блюдуда.

Кулкид кивнул, не поднимая глаз.

— Можешь ещё взять, там полная кастрюля.

Он кивнул снова. И вдруг почувствовал, как в горле застрял ком. Что за херня? Он моргнул — и тут по щеке скатилась капля. Потом ещё одна.

— Ой, — тихо сказала мать Блюдуда.

Кулкид резко вытер лицо рукавом, но слёзы не останавливались. Они текли сами, против его воли, как будто кто-то открыл клапан где-то глубоко внутри.

— Всё нормально, — вдруг сказала мать Блюдуда. Она встала, подошла к нему, положила руку на плечо. — Пойдём.

Он не сопротивлялся. Она вывела его в коридор, в ванную, дала ему воды, тёплое полотенце.

— Дыши, — сказала она. — Всё хорошо.

Кулкид сжал раковину, глядя на своё отражение в зеркале. Красные глаза, перекошенное лицо.

— Я... — он задыхался. — Я не...

— Не надо говорить, — она мягко прикрыла ему рот ладонью. — Просто отдышись.

Он не понимал, что происходит. Почему он плачет. Почему эта женщина, которую он видит первый раз, ведёт себя так, будто он... будто он важен.

— Ты же не виноват, — сказала она тихо.

И тогда он окончательно сломался. Когда они вернулись на кухню, Блюдуд сидел, уткнувшись в тарелку, делая вид, что ничего не произошло.

— Всё, — сказала мать. — Садитесь, доедайте.

Кулкид сел. Он больше не плакал. Но внутри было пусто, как будто кто-то выскоблил его ножом.

— Вот, — мать Блюдуда поставила перед ним кусок пирога. — Это с вишней.

Он взял вилку.

— Спасибо, — прошептал.

Блюдуд вдруг фыркнул:

— Ну что, ментовской, теперь будешь у нас каждый день ужинать?

— Заткнись, — Кулкид толкнул его под столом, но без злости.

Мать Блюдуда рассмеялась. И впервые за долгое время Кулкид почувствовал, что, может быть, мир не совсем ебнулся.

После ужина парни вышли на улицу. Вечер был тёплым, но Кулкид чувствовал себя так, будто внутри него выжгли всё дотла. Он сидел на качелях, раскачиваясь едва заметно, пустым взглядом уставившись в темноту. Блюдуд стоял рядом, курил, не говоря ни слова.

Тишину разорвал рёв мотора.

Из-за угла вывернула знакомая Волга, подпрыгнула на кочках и резко затормозила у подъезда. Дверь распахнулась, и первым вывалился Шедлетский — огромный, злой, с перекошенным от ярости лицом.

— Блядь, ну какого хуя ты не можешь просто идти?! — орал он, вытаскивая из машины бесформенную массу в милицейской куртке.

1x1x1x1 пьяный в стельку, с мутными глазами и подкашивающимися ногами. Он что-то бормотал, но слова сливались в невнятное месиво.

— Заткнись, мразь! — Шедлетский дёрнул его за шиворот, попытался поставить на ноги, но 1x1x1x1 тут же осел на асфальт.

Кулкид замер. Он видел отца пьяным сотни раз, но сейчас... сейчас было что-то другое. Не злость. Не привычное презрение.

Стыд.

— Сука, вставай! — Шедлетский пнул его сапогом, но без привычной злобы. Словно делал это уже в тысячный раз, просто потому что надо.

1x1x1x1 застонал, попытался подняться, но руки снова подкосились.

— Бля... — Шедлетский схватил его под мышки, с матерной руганью потащил к подъезду.

Они прошли в трёх шагах от качелей, но так и не заметили пацанов.

— Ты... ты меня... бросишь... — вдруг выдавил 1x1x1x1, заплетающимся языком.

— Да иди ты нахуй, — буркнул Шедлетский, но придержал дверь, чтобы тот не грохнулся лицом в ступеньки.

Дверь захлопнулась. Качели скрипели под Кулкидом, когда он увидел, как Шедлетский волочит его отца к подъезду. В глазах у него на секунду мелькнуло что-то острое — не жалость, нет, скорее привычная злость, смешанная с чем-то еще.

— Блядь, — пробормотал он, резко встал и пошел к подъезду.

Блюдуд даже не успел его остановить.

— Эй, ментовской, ты куда?!

Но Кулкид уже был рядом с Шедлетским, который, весь в поту, пытался запихнуть 1x1x1x1 в дверь.

— Давай помогу, — буркнул Кулкид, хватая отца за другую руку.

Шедлетский даже не удивился.

— О, подмога подоспела. Ну давай, пацан, тащи свою обузу.

1x1x1x1 что-то невнятно забормотал, голова его болталась, как тряпичная.

— Чё с ним? — спросил Кулкид, переступая через порог.

— Какой нахуй “чё”? — Шедлетский плюнул. — Нажрался, как свинья, вот и всё.

Лестница на второй этаж казалась бесконечной. Отец то и дело оседал, ноги подкашивались, и они с Шедлетским тащили его, как мешок с картошкой.

— Блядь, ну как ты так умудрился?! — Шедлетский орал ему прямо в ухо. — Мы ж просто зашли выпить, а ты, сука, как последний алкаш, нажрался в хлам!

1x1x1x1 хрипло засмеялся.

— А чё... я ж не... один...

— Да иди ты нахуй!

Дверь в квартиру была не заперта. Они ввалились внутрь, и Шедлетский с хрустом бросил 1x1x1x1 на диван.

— Всё, мент, ты сегодня — говно.

Кулкид стоял рядом, сжав кулаки.

— Чё случилось-то?

Шедлетский тяжело дышал, вытирая пот со лба.

— Да хуй его знает. Сидели, бухали, всё норм. А потом он вдруг как начнёт трещать про Афган, про каких-то своих, которых там потерял... Ну и понеслось.

Кулкид посмотрел на отца. Тот лежал, уткнувшись лицом в подушку, и тихо стонал.

— И чё, он всегда так?

— Нет, блядь, — Шедлетский достал сигарету, закурил. — Обычно он просто злой пьяный, а сегодня... сегодня он, блядь, размяк.

1x1x1x1 вдруг зашевелился, попытался подняться.

— Шед...

— Чё тебе еще?!

— Ты... ты ж знаешь...

— Знаю, знаю, — Шедлетский махнул рукой. — Всё знаю. Засыпай уже.

Но 1x1x1x1 не засыпал. Он уставился на Кулкида мутными глазами.

— Ты... ты чё тут делаешь?

— Тебя тащу, — холодно ответил Кулкид.

— А... — отец медленно кивнул. — Ну... спасибо.

Кулкид даже не знал, что сказать.

Шедлетский фыркнул.

— Ну всё, пацан, иди гуляй. Я тут с ним разберусь.

Кулкид кивнул и вышел.

На улице Блюдуд все еще курил у качелей.

— Ну чё, живой твой папаша?

— Живой, — Кулкид сел рядом.

— И чё там было?

— Хуй его знает. Мне плевать уже.

***

Осень, хмурая и мокрая, постепенно сдавала позиции. Листья облетели, оголив чёрные ветки, а по утрам уже серебрился иней — первый намек на приближающуюся зиму.

Кулкид и Блюдуд теперь были неразлучны. Каждое утро они шагали в школу вместе, плечом к плечу, игнорируя косые взгляды. Каждые выходные — болтались у сарая Блюдудовой бабки, курили, спорили о чём-то бессмысленном. Иногда дрались — не со зла, а просто так, чтобы проверить, кто сильнее.

Отцы, конечно, воротили носы.

1x1x1x1 бубнил что-то про "голубоволосого уродца", но, встретив взгляд сына, замолкал. Шедлетский лишь хрипло смеялся: "Ну чё, мент, теперь у тебя два психа на районе?". А отец Блюдуда лишь пожимал плечами, да пытался лишний раз этой гниде ментовской на глаза не попадаться.

Но ничего не меняли. Какой толк? Их уже не заставишь, не изменишь, не применишь насилие и заставишь быть покорными. Нет, остается лишь молча наблюдать со стороны и забить хер.

Теперь у Кулкида было 2 дома. Первый — квартира с пьяным отцом, пропахшая перегаром и злобой. Второй — дом Блюдуда, где пахло пирогами, где мать не кричала а говорила, где даже сам наркобарон-отец смотрел на него без привычного презрения.

— Ты, пацан, норм, — как-то бросил папаша Кулкиду, разливая коньяк по бокалам. — Не то что этот дегенерат мой.

Блюдуд, жующий бутерброд на кухне, даже не возмутился — привык.

— Если твой старик совсем ебнуться решит, — продолжал отец, прищурившись, — скажи. У меня в Питере клиника есть... хорошая.

— Зачем?— Кулкид замер.

— А хуй его знает.

Наркобарон пожал плечами, будто предлагал не реабилитацию, а пачку сигарет.

— Может, потому что ты хоть иногда моего урода в чувства приводишь.

***

Блюдуд теперь частенько приходил к Кулкиду — с тетрадями, с книжками, с пакетиком дешёвого печенья из ларька. Они пили чай, разбирали задачи, спорили о всякой ерунде. В этой квартире, пропахшей водкой и одиночеством, Блюдуд был единственным напоминанием, что мир не всегда состоял из криков и синяков.

— Чё, опять таблицу умножения проходим? — хрипел Блюдуд, разливая кипяток по стаканам.

— Ага. Семь на восемь.

— Пятьдесят шесть, дебил.

Кулкид хмыкал — и впервые за долгое время в этой квартире было не страшно, а почти... нормально. Пока не пришёл вечер.

1x1x1x1 ввалился в кухню , шатаясь, но злой — злее, чем обычно.

— Ты... ты чё тут делаешь, урод? — он ткнул пальцем в Блюдуда.

— Учу твоего сына математике, — спокойно ответил Блюдуд, даже не вставая.

— Блядь... я тебя щас...

Он рванулся вперёд — пьяный, неустойчивый, но с кулаками, сжатыми в ярости. Кулкид уже привык уворачиваться. Уже привык подставлять плечо, принимать удары. Но в этот раз не успел, потому что Блюдуд уже встал. Кастет скользнул на пальцы — старый, потёртый, с зазубринами.

Хрясь.

1x1x1x1 захрипел, схватившись з нос. Кровь брызнула на грязный линолеум.

— Ты мне не мент, — тихо сказал Блюдуд. — Не авторитет. Не старший.

Он шагнул ближе, глядя сверху вниз на осевшего отца Кулкида.

— Ты просто жалкий алкаш, который даже отцом быть не может.

1x1x1x1 сидел на полу, давясь кровью. Не верил. Не понимал. Кулкид тоже не понимал. Но впервые за долгое время он не боялся. Потому что кто-то встал между ним и адом. И этот кто-то был голубоволосый щен с кастетом в кармане.

— Пошли ко мне, — сказал Блюдуд, вытирая окровавленные костяшки.

— А его? — Кулкид кивнул на отца.

— Он взрослый мужик. Сам разберётся.

И они ушли — оставив 1x1x1x1 сидеть в луже его же крови. Может, это и был первый урок, который он наконец усвоил.

На выходных Блюдуд, как обычно, гостил у бабки, но заскочил и к Шедлетскому домой— там как раз жарили шашлыки. Двор был затянут дымом, пахло углями и перегаром. Блюдуд сидел за столом, обжигая губы горячим мясом, когда Шедлетский вдруг тяжело опустился рядом, после позвал поговорить с глазу на глаз.

— Слушай, пацан, — Шед хрипло выдохнул, вытирая сальные пальцы о штаны. — Ты Кулкида от моего мента прикрыл — это правильно. Но пусть сам учится по морде давать, — продолжил Шед, наливая себе самогон в гранёный стакан. — А то вырастет тряпкой.

Блюдуд хмыкнул.

— Да он и так знает, как дать сдачи.

— Не в этом дело. — Шед прищурился, глядя куда-то за забор, где хрюкали свиньи. — Ты ему не нянька. Если будешь каждый раз подставлять плечо — он так и останется щенком.

Тишина. Где-то упала бутылка, звякнув о камни.

— Я тебя уважаю за это, — неожиданно добавил Шедлетский, поворачиваясь к Блюдуду. Его глаза, обычно насмешливые, сейчас были почти человеческими. — И всегда жду тут. Хочешь — приходи, ешь, пей. Но Кулкиду... будь старшим братом, а не костылём.

Блюдуд замер, переваривая слова. Старший брат. Не то чтобы у него был выбор — он и так уже втянулся в эту грязную историю.

— Ладно, — буркнул он. — Только смотри, если твой мент опять его захочет нахуячить — я вмешаюсь.

Шед хрипло рассмеялся, хлопнув его по плечу так, что тот чуть не подавился:

— Да пошёл ты. Главное — не забывай, чьи тут свиньи.

После ужина у Шедлетского, когда угли в мангале уже потухли, а самогон был допит до дна, Блюдуд кивнул Кулкиду:

— Пошли ко мне. Бабка пирогов напекла.

Кулкид, привыкший к пинкам и равнодушию, лишь пожал плечами — ночь есть ночь, а спать на улице не хотелось.

Бабкина изба пахла тёплым хлебом и сушеной мятой. Старуха, быстрая, как ящерица, тут же сунула Кулкиду в руки тарелку с ещё дымящимся пирогом:

— Ешь, родной, косточки-то видны!

Кулкид замер, сжимая тарелку. Эти слова — “родной” — резали, как нож. У него не было любящей бабки. Не было никого, кто бы вот так, просто так, называл его “родным”.

— Спасибо, — пробормотал он, отводя глаза.

Бабка тем временем уже налила ему чаю в гранёный стакан, положила три ложки сахара — “чтоб сил набрался”. Потом потрепала по волосам, будто он и правда её внук.

Кулкид чуть не поперхнулся.

— Ты чего, милок, дрожишь? — прищурилась бабка. — Аль зябнешь?

— Нет, — он резко отстранился, будто её рука обожгла.

Блюдуд, жующий пирог в углу, фыркнул:

— Он, баб, просто не привык

— Да ну? — Бабка изучая Кулкида. — Ну ладно, спите, орлы. Завтра ещё напеку.

Ночью Кулкид лежал на полу, укрытый лоскутным одеялом, и смотрел в потолок. Бабка храпела за стенкой, а Блюдуд ворочался на печке.

— Ты чего не спишь? — прошептал Блюдуд.

— Хрен его знает, — Кулкид сжал кулаки под одеялом. — Твоя бабка... она всегда так?

— Ага.

— И... меня тоже.

— Ну да. Ты же теперь мой дружбан.

Кулкид смолчал. Это было страннее, чем драка. Страннее, чем нож у горла. Потому что тут нельзя было ударить в ответ.

— Меня это... пугает, — выдавил он наконец.

Блюдуд затих на секунду, потом рассмеялся в темноте:

— Да ладно, ментовской, привыкнешь.

Но Кулкид не был уверен. Потому что доброта — штука куда более опасная, чем свинцовый кулак отца. От кулака можно закрыться. А вот от этих пирогов, от этого “родной” — нет. И это страшнее ножа

— Слушай, — вдруг выдохнул Кулкид, ломая тишину. — Я не понимаю.

— Чего? — Блюдуд повернулся к нему, его голубые пряди торчали в темноте, как антенны.

— За что вы все так... — Кулкид замялся, подбирая слова. — Ну. Со мной. Твоя бабка, мать. Даже твой папаша, хоть и гнида, но... — Он резко сел, сжав кулаки. — Он же каждый раз напоминает, что может моего отца в наркологичку сдать, если тот опять начнет бухать. Почему?

Тишина повисла густая, как смог. Блюдуд долго молчал, потом сел, скрестив ноги.

— Потому что ты наш, — наконец сказал он просто.

— Это хуйня, — Кулкид резко встал, зашагал по комнате. — Я не ваш. У вас своя семья, своя кровь, а я... — Он замер, сжав зубы. — Я просто сын мента, которого твой отец в гробу видит.

Блюдуд рассмеялся — резко, беззвучно, только плечи трясутся.

— Да иди ты, — выдохнул он. — Мой отец всех в гробу видит. Даже свою тень. А насчет крови... — Он плюхнулся обратно на кровать. — Бабка тебе не говорила? Ее младший сын, который сдох лет 20 назад…. Ты на него похож. Особенно когда злишься.

Кулкид замер.

— Так что... это все из-за какого-то покойника?

— Нет, дурак, — Блюдуд швырнул в него подушкой. — Это потому что ты — ты. Просто так бывает. Иногда чужие оказываются роднее, чем кровь.

Он помолчал, потом добавил, уже серьезно:

— А папаша... Для него "сдать в наркологичку" — как сказать "будь здоров". Это его способ... ну, типа заботиться.

Кулкид стоял, чувствуя, как в груди что-то щемит. Он хотел спорить, кричать, что это все бред, что так не бывает... Но вспомнил бабкины пироги. Мамины шутки. Даже этот дурацкий разговор с его отцом.

— Ладно, — наконец пробормотал он. — Но если это розыгрыш, я вам всем глотки перерву.

Кулкид лёг обратно и попытался уснуть, но было очень сложно из-за въедающихся мыслей и непринятия того, что есть те кто его может считать за “своего” .Блюдуд, видя, как Кулкид ворочается, плюхнулся рядом на матрас, отчего тот пружинно скрипнул.

— Ну что, ментовской, места хватит? — буркнул он, утыкаясь лицом в подушку.

Кулкид отполз на край, но Блюдуд тут же потянулся, заняв пол-матраса.

— Ты чё, псина, места нет что ли?

— Ага, — Блюдуд зевнул. — И холодно. Ты как грелка.

Кулкид хотел толкнуть его, но... не стал. Вместо этого лег на спину, уставившись в потолок.

— Ты правда как брат, — вдруг пробормотал Блюдуд уже сквозь сон.

Кулкид замер.

— Да иди ты...

Но Блюдуд уже сопел, раскинув руку поперек его груди, как будто боялся, что тот сбежит.

Кулкид лежал неподвижно, чувствуя тепло другого человека. Оно было странным. Неудобным. Но... неплохим.

Постепенно его дыхание выровнялось, и он уснул — впервые не один в темноте.

А утром бабка, заглянув в комнату, ахнула:

— Ну и ну! Да вы как щенки в кучке!

Блюдуд, не открывая глаз, потянул одеяло на себя.

— Заткнись, баб, стряпай блины.

И Кулкид, к своему удивлению, не стал отпихиваться. Потому что, может, и правда — они теперь братья.

***

Школьный коридор гудел, как растревоженный улей. Кто-то орал, кто-то дрался, кто-то просто бежал куда-то, не зная зачем. Очередной даун сидел на подоконнике и методично ковырял в носу, размазывая сопли по рукаву.

Митька-зэк, пригнувшись, ковырял отмычкой замок учительского шкафчика в подсобке. Его узкие, как щели, глаза блестели от азарта.

— Бля, тут коньяк должен быть, — прошипел он, выдирая ящик с треском.

Внутри — кипы бумаг, сломанные указки, пустые флаконы от духов. И… что-то кружевное.

Митька вытащил это двумя пальцами, будто боялся обжечься.

— Опа…

Трусы. Женские. С розовыми бантиками. Класс, который уже давно следил за его действиями, замер на секунду, а потом рванул в хохот.

— Да это ж Головач Лена! — завопил кто-то с задней парты.

Митька оскалился, размахнулся — и швырнул трусы в толпу.

Те полетели, как праща, шлепнулись прямо в лицо Мишке-дауну. Тот замер, потрогал пальцами, потом заорал:

— Фуууу!

Но было поздно. Кто-то уже схватил трусы, натянул на указку — и вот уже “флаг” развевался над классом, а гогочущая толпа орала:

— Головач — шлюха! Головач — шлюха!

Митька рылся дальше.

— бля…

Платье. В горошек.

— Чё за пиздец?

Он вытянул его, разглядывая. Старое, поношенное, но явно детское.

— Чья-то доебанная кукла, чтоли?

Размахнулся — и швырнул в толпу. Платье перевернулось в воздухе, мелькнуло розово-белыми пятнами — и приземлилось прямо на голову Блюдуда. Тот скинул его, морщась.

— Ты че, дебил, мусоришь?

Но вдруг он замер, платье в горошек он уже где-то видел. И тут — как током ударило. Фоторобот, тот самый, что висел у участка на прошлой неделе. Девочка. Четыре года. Пропала.

На ней было…

— Блять…

Блюдуд резко поднял голову, сжав платье в кулаке.

— Митька. Откуда это?

Тот пожал плечами:

— Да хуй его знает. В шкафу валялось.

Блюдуд медленно разжал пальцы. Платье повисло, как тряпичный призрак. Розовый горошек. Точно такой же.

— Ёб твою мать…

Блюдуд ворвался в класс Кулкида , распахнув дверь с такой силой, что та ударилась об стену. Его голубые волосы, обычно торчащие в разные стороны, сейчас слиплись от пота. Глаза горели странным огнём - не злостью, а тем холодным возбуждением, которое появляется, когда понимаешь, что наткнулся на что-то действительно важное.

—Собирайся,— выдохнул он, хватая Кулкида за рукав. Тот сидел, развалившись на стуле, и только успел поднять бровь, как Блюдуд уже тащил его к выходу.

—Ты совсем ёбнулся? — Кулкид попытался вырваться, но Блюдуд сжал хватку. Его пальцы дрожали - не от страха, а от адреналина.

Они вылетели в коридор, где стоял привычный школьный гвалт. Головач Елена как раз выходила из учительской, открыла рот, чтобы что-то крикнуть, но они пронеслись мимо, не замедляясь. Дверь на улицу распахнулась с грохотом.

На улице Блюдуд наконец отпустил Кулкида. Тот потер руку:

—Ну и куда мы, блять, бежим?

Блюдуд достал из-за пазухи смятое платье в горошек. Ткань была тонкой, поношенной, с выцветшими розовыми пятнами.

—Видел это? — он тряс платьем перед лицом Кулкида. Тот моргнул, пытаясь понять, что происходит.

—Ну платье. И чё?

—Фоторобот у участка. Девочка, четыре года. Пропала.— Блюдуд говорил отрывисто, слова вылетели как пули. —Оно её. Точно такое же.

Кулкид медленно провёл рукой по лицу, где-то в глубине глаз что-то дрогнуло.

—И... это нашли у Бафомета?

—В его шкафу, блядь! - Блюдуд сжал платье в кулаке. — Ты понимаешь, что это значит?

Тишина между ними повисла густая, как смог. Где-то вдали лаяла собака, доносились крики с мини-рынка. Кулкид вдруг резко выдохнул дым.

—Охуенно. Значит, наш историк - не просто конченый дед. Он...

—Да, — перебил Блюдуд. — И теперь мы бежим к твоему отцу.

Кулкид закатил глаза:

—Нахуй! Он же меня прибьёт за прогул!

—А если это реально педофил? — Блюдуд посмотрел ему прямо в глаза. Его взгляд был твёрдым, без обычной насмешки.

Кулкид замер. Губы плотно сжались. Потом он резко швырнул окурок под ноги.

—Бля... Ладно. Бежим.

И они побежали.

По дороге случилось два происшествия. Сначала Блюдуд, не глядя под ноги, снёс старушку с авоськой. Та шлёпнулась в лужу с громким "Ой, матушки!", но они даже не остановились. Потом Кулкид, оглядываясь назад, споткнулся о ящик с клубникой на мини-рынке.

БАХ!

Деревянные доски разлетелись, спелые ягоды взметнулись в воздух, раздавились под его телом. Продавец в заляпанном фартуке застыл с открытым ртом, глядя, как Кулкид катается по асфальту, оставляя за собой кроваво-красный след.

—Вставай, давай! —- Блюдуд схватил его за капюшон и дёрнул на ноги. Кулкид отряхнулся, смахнул с штанов кусочки клубники, и они снова побежали.

Участок милиции встретил их выцветшей вывеской и потрепанной дверью. Блюдуд влетел первым, с размаху ударившись плечом о косяк. Внутри пахло дезинфекцией, табаком и чем-то затхлым.

Дежурный сержант поднял голову от бумаг, но Блюдуд уже тащил Кулкида к стенду с пропавшими. Его пальцы дрожали, когда он тыкал в фотографию девочки.

—Смотри! — голос Блюдуда сорвался на хрип. На фото - круглолицая малышка в розовом платье в горошек. Точно таком же, что сейчас сжимал Блюдуд.

Кулкид медленно выдохнул:

—Ёб твою мать...

В этот момент из кабинета вышел 1x1x1x1. Отец Кулкида. В полной милицейской форме, с лицом, на котором читалось привычное раздражение.

—Ты чё, совсем, блять... —начал он, но замолк, увидев платье в руках Блюдуда. Его взгляд перешёл на стенд, потом обратно на платье.

—Пап… —Кулкид кашлянул.— Это... у Бафомета в шкафу нашли.

Отец замер. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Глаза стали узкими, как щели. Потом он медленно, очень медленно взял платье из рук Блюдуда, сравнил с фотографией.

—Ты... серьёзно? — его голос был тихим, но в нём дрожала сталь.

Кулкид просто кивнул.

1x1x1x1 резко развернулся к дежурному:

—Сбор, блять!Облава на коррекционку! Быстро!

Блюдуд и Кулкид переглянулись. В глазах Блюдуда читалось: "Ну надо же, сработало." Кулкид же просто потирал руку, на которой уже появлялся синяк от того, как Блюдуд тащил его.

Бафомет Петрович стоял у доски, облокотившись о стол, как будто без неё его кости рассыпались бы в пыль. В классе пахло мелом, потом и чем-то кислым — то ли старыми яблоками, то ли страхом.

— В ссылке, — начал он, и голос его внезапно стал мягким, почти мечтательным, — всё было иначе. Не так, как в учебниках. Там не было героев. Только палачи и те, кто научился ими становиться.

Он провёл языком по сухим губам, будто вспоминал вкус чего-то запретного.

— Мне было десять, когда меня отправили вслед за отцом. И знаете, кто встретил меня в бараке? Тот самый мужик, на которого я донёс. Он...

Пауза. Класс замер. Даже Витька-даун перестал ковырять в носу.

— Он сказал: "Ну что, пионер? Научился предавать — научись и терпеть".

Глаза Бафомета стали мутными, как будто он смотрел не на учеников, а куда-то сквозь них, в тот самый барак, в тот самый момент.

— Сначала он заставил меня... сосать. Потом взял скалку. Деревянную, с кухни. Говорил: "Это тебе вместо пионерского галстука".

Кто-то с задней парты сглотнул. Блюдуд медленно сжал кулаки, но не шевелился. Кулкид сидел, уставившись в парту, будто пытался прожечь в ней дыру взглядом.

— А потом, дети, я понял главное: боль — это просто язык. И если ты его выучишь, тебя уже никто не сломает.

Тишина.

И тут — дверь с треском распахнулась.

В проёме стоял 1x1x1x1. В полной форме. С пистолетом на поясе. С лицом, на котором читалось только одно: я пришёл не спорить.

— Бафомет Виссарионович, — сказал он тихо, — вы арестованы.

Класс ахнул.

Бафомет медленно обернулся, как будто и не удивился.

— За что? — спросил он, и голос его вдруг стал детским, почти испуганным.

1x1x1x1 шагнул вперёд.

— За розовое платье в горошек. За девочку, которая его носила. За то, что оно лежало в вашем шкафу.

И тут Бафомет засмеялся.

Не истерично. Не по-злодейски. А так, будто ему наконец-то сказали шутку, которую он ждал всю жизнь.

— Ах, вот оно что... — прошептал он. — Ну что ж. Тогда давайте без свидетелей.

И прежде чем кто-то успел пошевелиться, он рванулся к окну. Но 1x1x1x1 был быстрее.

Удар.

Бафомет рухнул на пол, хватая ртом воздух.

— Всё, дед, — прошипел 1x1x1x1, наступая ему на горло. — Твои сказки закончились.

А за спиной у него Блюдуд и Кулкид переглянулись. 1x1x1x1 волочил Бафомета по коридору. Старик хрипел, цепляясь пальцами за косяки дверей, но каждый раз получал под дых каблуком – аккуратно, чтоб не задохнулся раньше времени.

— Смотрите, пацаны, — 1x1x1x1 оглянулся на толпу вытаращенных рож. — Вот так выглядит педофил. Не хер вам сказки про "уважение к старшим" рассказывать. Видали, как он за окно рванул? Значит – виноват.

Из класса вывалились Блюдуд и Кулкид. Первый – с лицом, на котором читалось "ну наконец-то движ", второй – сжав кулаки, будто готов был добить старика сам.

— Вы, — 1x1x1x1 ткнул пальцем в их сторону, — со мной. Остальные – нахуй. Если, конечно, не хотите стать свидетелями.

Толпа мгновенно рассосалась.

В участке Бафомет сидел на стуле, скрученный наручниками за спиной. Его дыхание свистело, как проколотая шина.

— Пацанчики, — 1x1x1x1 разложил на столе три папки. — Вот вам три статьи: 131-я (изнасилование), 134-я (малолетки), 105-я (убийство). Выбирайте, какую ему шить будем.

Блюдуд тут же ткнул в самую толстую папку:

— 134-я. Чтоб на зону навечно.

— Ага, — фыркнул Кулкид. — Только он там неделю не протянет. Дедов на зоне быстро в петлю пускают.

1x1x1x1 усмехнулся, доставая из стола скалку – деревянную, с затертыми краями.

— Потому и будем шить всё сразу. Чтоб даже апелляцию не подал.

Бафомет вдруг зашевелился:

— Вы... не понимаете...

Хрясь.

дубинка со свистом опустилась ему на колени. Старик завизжал.

— Видали? — 1x1x1x1 повернулся к парням. — Первое правило – никогда не слушать оправдания. Второе – всегда бить по ногам. Чтоб бегать не мог.

Блюдуд закусил губу, Кулкид взял дубинку и методично ударил Бафомета по пальцам.

— Так лучше?

— Нормально, — кивнул 1x1x1x1. — Теперь давай протокол составлять. Пиши: "Признался добровольно".

За окном стемнело. Где-то в коридоре орал пьяный дебошир. А в кабинете три фигуры склонились над листом бумаги, учась самому главному – как превращать правду в приговор. Но пацаны решили копнуть глубже, на что из 1х1х1х1 отвёл в архивы и скинул как детей в песочнице.

Блюдуд и Кулкид сидели на полу среди горы папок, разбросанных, как карты после пьяного покера. Пыль висела в воздухе, оседая на потрепанных обложках дел с надписями *"Не раскрыто"*, *"Приостановлено"*, *"Уничтожить в 1995"

— "Пропавшие. Дети. 1980-1989", — Блюдуд швырнул очередную папку через плечо. — Бля, тут половина дел — потеряшки, которых через три дня нашли пьяными в подвале.

Кулкид, скривившись, тыкал пальцем в пожелтевшую фотографию:

— А вот этот пацан... Смотри, исчез в 86-м. Рядом с той же школой.

Они переглянулись. В глазах — азарт охотников, но и понимание: они вообще не знают, что ищут.

Внезапно дверь скрипнула.

В проеме стояла Нашатра — следователь-криминалист по особо важным делам (ну, или по тем, которые начальство вдруг решило назвать "особо важными"). 24 года. Пышные каштановые волосы, собранные в небрежный пучок. Белый бант — как будто единственное чистое пятно в этом затхлом подвале. Смуглая кожа, тёмные круги под глазами.

— Вы тут, шпана, вообще забыли, что архив — не песочница? — её голос был хрипловатым, будто она только что проснулась.

Но когда она разглядела, кто именно роется в её архивах, выражение сменилось на "А, ну конечно, чьи же ещё дети..."

— Вы... э-э-э... — Блюдуд замер с папкой в руках.

— Нашатра. Ваш кошмар, если решите сбежать, не разобрав дела по номерам. — Она потянулась, зевнула и плюхнулась рядом с ними, отобрав папку. — Так... Что вы тут вообще ищете?

Кулкид ткнул пальцем в фото пропавшего мальчика:

— Бафомет, возможно, не первый раз такое делает.

Она ткнула пальцем в противоположный угол.

— Там коробка с меткой «незавершенные». Ищите дела с пометкой “возможный серийный характер”.

Блюдуд и Кулкид переглянулись.

— А ты… не против, что мы тут роемся? — спросил Блюдуд.

Нашатра усмехнулась.

— Я против того, что вы тут без толку пыль гоняете. Если уж лезете – лезьте правильно.

— А тебе не страшно? Работать с этим… — спросил Кулкид

— Страшно – это когда дела лежат без движения. А так…

Она махнула рукой в сторону двери, за которой слышался приглушенный стон Бафомета.

— Так хоть кто-то пытается.

Блюдуд щелкнул языком.

— Ну что, ментовской? Копаем дальше?

Кулкид уже тащил коробку с полки.

— А то.

Блюдуд и Кулкид сидели на полу, окруженные горами папок. Пыль висела в воздухе, оседая на их плечах, как серая вуаль. Блюдуд зевнул, размазывая копоть по лицу, а Кулкид листал очередное дело — толстую, потрепанную папку с выцветшей надписью: "Дело № 4783-К. Серийные исчезновения (1970-1985)".

Листы шуршали под его пальцами, пока он не наткнулся на фотографию.

— Ты смотри...

На снимке — мальчик. Лет двенадцати. Бледный, с широкими испуганными глазами, в рваной рубашке. Подпись: "Эллиот В. Похищен 12.09.1978. Найден через неделю.. Тяжелое состояние. Отказался давать показания."**

Кулкид замер.

— Я его знаю.

Блюдуд приподнял бровь:

— Серьёзно?

— Да. Он сейчас у Мафиозо работает. Деньги возит, стреляет, если что. Никто бы не подумал, что...

Он не договорил. Фотография говорила сама за себя.

Кулкид поднял голову, увидев, как Нашатра стоит в дверях, скрестив руки.

— Эй, Нашатра. А что это за дело?

Она медленно подошла, взглянула на папку, потом — на Кулкида. Потом её глаза скользнули куда-то в сторону, будто обращаясь не к нему, а к кому-то ещё — к читателям.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали,— сказала она ровным голосом. — Это дело должно было сгореть ещё пять лет назад.

Блюдуд фыркнул:

— Значит, правда там такая, что даже мусорам страшно?

Нашатра не ответила. Взяла папку, закрыла её и сунула подальше на полку.

— Забудь, Кулкид. Твой знакомый выжил. И, судя по всему, неплохо устроился. Не лезь.

Кулкид сжал кулаки.

— А если он знает что-то важное?

— Тогда он уже давно бы рассказал. Или его бы убили.

Тишина.

Блюдуд встал, отряхнулся.

— Ну и хуй с ним. Нам бы Бафомета до конца добить.

Кулкид ещё секунду смотрел на ту полку, где исчезло дело. Потом кивнул.

Но в голове уже крутилось: "Эллиот знает. И если он молчит — значит, боится. А если боится — значит, маньяк всё ещё на свободе."

Нашатра, будто прочитав его мысли, резко повернулась:

— Кулкид. Я серьёзно. Не лезь. Рано знать о таком

А затем исчезла из архивов оставив лишь шлейф сладких духов..

1x1x1x1 стоял над Бафометом, закатав рукава. На столе – дубинка, папка с документами и стакан воды.

— Ну что, педагог, — он наклонился ближе, — давай по-хорошему. Где остальные?

Бафомет хрипел, пуская пузыри кровавой слюны. Дверь распахнулась с грохотом. Нашатра замерла на пороге, увидев эту картину. Её пальцы непроизвольно сжались, а затем – хлоп! – она резко ударила себя ладонью по лбу, смачно, так что эхо разнеслось по кабинету.

— Блядь... — прошептала она. — Опять ты, сволочь.

1x1x1x1 обернулся, бровь поползла вверх.

— Нэш, ты чего...

Она уже шагнула вперед, схватила его за плечо и оттащила от кресла, в котором сидел Бафомет.

— Хватит. Ты же не доказательства собираешь, а просто кайфуешь.

Бафомет поднял опухшее лицо. В глазах – немой вопрос.

Нашатра вздохнула, поправила бант.

— Всё, хватит нытья. Если он виноват — пусть сдохнет в камере. Но по закону.

Она ткнула пальцем в карту города на стене.

— Обыск. Дом, дача, гараж. Всё, где этот урод мог что-то спрятать.

1x1x1x1 усмехнулся, поправил кобуру:

— Пацаны с нами. Пусть учатся, как правильно землю рыть.

Кулкид и Блюдуд переглянулись. В глазах одного — азарт, другого — холодная ярость. А Бафомета спихнули на бедного стажёра.

Ментовская машина неслась по ночной дороге, подпрыгивая на колдобинах. Кулкид, накачанный адреналином и усталостью, уже валился на Блюдуда, а тот, скрипя зубами, упирался плечом в дверцу, удерживая его, чтобы не слетел с сиденья.

— Ты, как мешок с картошкой — проворчал Блюдуд, но руку не убрал.

Нашатра сидела, прижавшись лбом к стеклу. В отражении мелькали огни фонарей, а её пальцы барабанили по подлокотнику — нервно, быстро, будто отстукивали шифр.

1x1x1x1 курил, одной рукой крутя руль. Дым стелился по салону, смешиваясь с запахом бензина и пыли.

— Так, пацаны, — он хрипло выдохнул, притушив окурок в переполненной пепельнице. — С чего это вдруг так на Бафомета решили напасть?

Блюдуд фыркнул:

— Да одноклассник мой, Митька-зэк, полез в его шкафчик — коньяк искал. Нашёл сначала трусы Головач Елены.

1x1x1x1 резко засмеялся — коротко, грубо, как выстрел.

— Ну и?

— А потом, — Блюдуд перекатил Кулкида, который уже начинал сползать на пол, — нашёл платье. Розовое, в горошек. Я вспомнил — у тебя на работе видел фото пропавшей девочки. В таком же.

1x1x1x1 на секунду отпустил руль, провёл ладонью по щетине.

— И что, сразу решили — он?

— Ну, — Блюдуд пожал плечами, — мы же не идиоты. Подумали, может, подбросили. Но потом...

Нашатра резко повернулась, её бант съехал набок.

— Вы вообще понимаете, что если бы не ваша самодеятельность, мы могли бы взять его по-тихому? Без этого цирка?

1x1x1x1 хмыкнул:

— Ага, по-тихому. Пока он ещё кого-нибудь в подвал не затащил.

Блюдуд усмехнулся

— Вы даже не искали его. Не подозревали, что это мог бы быть наш маразматик-сталинист, который мечтает, чтобы его трахнули скалкой в ссылке. Просто ещё одно дело в архиве.

Он резко повернулся, и его голос стал лезвием:

— А если бы среди жертв оказался Кулкид? Тогда что? Ждал бы, пока он сам сдохнет в подвале?

1x1x1x1 резко ударил по тормозам. Машина встала как вкопанная. Потом он медленно повернулся, и в его глазах было что-то, чего Кулкид никогда раньше не видел.

— Тогда, — 1x1x1x1 сказал очень тихо, — я бы лично вырезал ему сердце через жопу. Так что заткнись и не учи меня работать.

Блюдуд замер. Даже Нашатра перестала дышать. Кулкид, наконец очнувшись, протёр лицо ладонью:

— Эллиот...

Все повернулись к нему.

— Что? — 1x1x1x1 нахмурился.

— Тот пацан из дела... Он жив. Работает у Мафиозо. Если он молчит...

— Значит, боится, — закончил за него Блюдуд.

1x1x1x1 резко рванул машину с места.

— Забейте на этого пидора в краденой рубашке. Дело уже закрыто когда я тут не работал ещё.

Нашатра закрыла глаза, будто молилась о терпении.

В полдвенадцатого они доехали до адреса, где жил Бафомет. Они вломились туда без предупреждения. Нашатра сразу взялась за обыск — методично, без эмоций, перебирая бумаги, заглядывая в каждый угол. Блюдуд и Кулкид, оставшись без присмотра, быстро смекнули, что можно поживиться. Дорогие часы, фамильное кольцо с крупным камнем, конверт с деньгами, спрятанный под матрасом — всё это исчезло в их карманах.

1x1x1x1 заметил это, но лишь усмехнулся.

— Молодцы, — бросил он, и они продолжили рыться.

Но чем дальше, тем мрачнее становились находки. Ящик с детской одеждой — мальчиков и девочек. Платья, рубашки, крошечные ботиночки. Всё аккуратно сложено, будто ждёт своих хозяев.

Нашатра тем временем осматривала кухню. Холодильник стоял в углу, старый, покрытый слоем пыли. Она потянула за ручку — дверца открылась с лёгким щелчком.

И тут она отпрянула.

— Чёрт…

1x1x1x1, услышав её, подошёл и заглянул внутрь.

— Свиное копыто? — хмыкнул он, но, присмотревшись, замолчал.

В морозилке лежала детская рука. Бледная, с синеватыми ногтями, аккуратно отрезанная по запястью.

Нашатра отвернулась, сжав кулаки.

1x1x1x1 же лишь холодно скривил губы.

— Если боишься детских ручек в холодильнике — иди замуж и рожай своих. А здесь работа.

И хлопнул дверцей.

Нашатра вернулась в зал, где царила тягостная тишина, нарушаемая только шелестом переворачиваемых страниц. Кулкид сидел, склонившись над потрепанной тетрадью с облупившейся клеенчатой обложкой, его пальцы нервно перебирали пожелтевшие листы.

—Бафомет - долбаеб полный, — вдруг сказал он, не поднимая глаз от записей.— Здесь все его дачные дела расписаны. Идиот спалил свою же хату полгода назад. Нам туда надо.

Блюдуд сидел рядом, тоже просматривающий документы, но его обычно насмешливый взгляд стал жестким и холодным. Губы плотно сжаты, брови сведены - на лице читалось глухое отвращение, словно он проглотил что-то мерзкое. Он молча кивнул в ответ на слова Кулкида, продолжая ворошить бумаги с таким выражением, будто боялся заразиться от них чем-то страшным.

Нашатра остановилась посреди комнаты, окидывая взглядом эту странную пару - одного, ушедшего с головой в расследование, другого, едва сдерживающего рвотные позывы. В воздухе висело нечто большее, чем просто отвращение - предчувствие новой, еще более мрачной находки.

— Эй, мальчики, собираемся! На дачу. Шашлыки жарить.

Блюдуд тут же швырнул документы на стол, будто рад был наконец от них избавиться. Кулкид неохотно оторвался от записей, сунул тетрадь за пазуху и потянулся, хрустнув костяшками.

В этот момент в зал вошел 1x1x1x1, неспешно жуя бутерброд с колбасой. Крошки сыпались на грязный пол, а он, не обращая внимания, просто кивнул в сторону двери — мол, поехали.

Нашатра закатила глаза.

— Ты вообще где был? — рявкнула она, резко подходя к нему.

1x1x1x1 пожал плечами, прожевывая последний кусок:

— Голодный был.

— А обыск? А протокол? Ах ты, блядь… — Она зло шлепнула его по затылку, но без настоящей злости — скорее по привычке.

Он даже не пошатнулся, только фыркнул и потёр голову.

— Ну давай ещё один, — вдруг сказала Нашатра, скрестив руки. — А то я тоже не ела.

Но тут 1х1х1х1 решил всех позвать на кухню. Он распахнул холодильник Бафомета с видом хозяина жизни. Полки ломились от еды - свежие колбасы, сыры, банки с домашними соленьями.

—Ну что, падальцы, ужинаем? — хрипло усмехнулся он, доставая бутылку водки и тряся ею перед носом Нашатры.— Хозяин, получается, нас сам угощает. Не пропадать же добру.

Блюдуд скептически покосился на продукты:

—Ты серьёзно? Есть еду педофила?

1x1x1х1 уже нарезал толстыми ломтями копчёную колбасу:

—А что, он её не ел - она чистая. Да и нам потом в холодную дачу ехать - не на пустой же желудок.

Нашатра, морщась, взяла банку солёных огурцов:

—Бля... А ведь действительно свежие. Интересно, это он сам солил или...

—Заткнись и ешь," - 1x1x1х1 бросил ей хлеб.— Всё равно уже не спросишь.

Кулкид молча намазывал масло на кусок батона, его взгляд случайно упал на морозильную камеру. Он резко отвернулся.

Блюдуд, заметив это, хлопнул его по плечу:

—Да ладно, ментовской. Мясо-то вон какое свеженькое. Может, вообще не челове…

—БЛЯТЬ, ЗАТКНИСЬ!— гаркнули хором Нашатра и Кулкид.

После ужина у маразматика сталиниста Нашатра убрала улики и все отправились в путь на дачу. Не зря поужинали, ехать несколько часов.

Машина мирно покачивалась на ямках проселочной дороги, фары выхватывали из темноты редкие придорожные кусты. На заднем сиденье Блюдуд и Кулкид, скисшие от усталости, спали в неловкой позе, голова одного на плече другого, будто после долгой пьянки.

Нашатра, прикуривая у открытого окна, бросила взгляд на 1x1x1x1, который сосредоточенно крутил баранку. Дым сигареты вился причудливыми кольцами, смешиваясь с ночной прохладой.

—Так ты... отец-одиночка, да? — неожиданно спросила она, прищуриваясь от дыма. — —Как вообще справляешься? С работой, с ним... — кивнула на спящего Кулкида.

1x1x1x1 хмыкнул, одной рукой поправляя зеркало:

—А хули тут справляться. Живем как-то.

—Ну не может же быть, чтобы совсем без косяков, — Нашатра притушила окурок, наблюдая, как искры гаснут в темноте. — Я вот со своим племянником неделю побыла — чуть с крыши не спрыгнула.

Он на секунду задумался, его пальцы постукивали по рулю в такт старой песне, едва слышно льющейся из радио.

—Бывает, да. Особенно когда маленький был.

Они проехали мимо покосившегося указателя, ветер свистел в щели машины. Нашатра потянулась за следующей сигаретой.

—А мать его... она... — начала она осторожно.

—Нету, — резко оборвал он. — И не надо.

Тишина повисла тяжелым одеялом. Только сопение сзади и скрип сидений нарушали ее.

—Сорян, — пробормотала Нашатра.

—Да хуй с ним, — он резко переключил передачу. — Главное — чтобы этот урод Бафомет своих деток больше не заводил. Вот и вся наша работа сегодня.

Машина резко дернулась на кочке, когда они въехали в СНТ "Залупки". Ржавый указатель с покосившимися буквами скрипел на ветру, словно насмехаясь над их миссией. Нашатра вылезла первой, потянулась и окинула взглядом темные дачные домики, утопающие в зарослях бурьяна.

— Ладно, пацаны, — сказала она, поворачиваясь к Блюдуду и Кулкиду, — вы тут подождите, а мы...

— Чего ждать? — 1x1x1x1 уже вытаскивал Кулкида за капюшон из машины. Тот моргал, протирая глаза, сонное лицо тут же скривилось в недовольной гримасе.

— Пап, ну бля...

— Не ной, — 1x1x1x1 толкнул его к покосившемуся забору. — Лезь через забор, открывай калитку.

Кулкид злобно посмотрел на отца, потом на высокий забор с торчащими гвоздями.

— А если меня там собака сожрет?

— Тогда хоть есть будет кому, — фыркнул 1x1x1x1.

Нашатра закатила глаза.

— Ты серьезно? Мы же мусора, могли бы просто...

— А хули, пусть потренируется, — 1x1x1x1 скрестил руки. — Пацан должен уметь заборы переть, двери открывать и от собак убегать. Это жизненно необходимые навыки.

Блюдуд, проснувшийся окончательно, хихикнул:

— Ну да, а то вдруг революция, и придется грабить дачи выживших.

Кулкид плюнул под ноги, подошел к забору, оценил высоту, потом резко подпрыгнул, ухватился за верхнюю доску и, кряхтя, начал подтягиваться.

— Бля... — он застонал, когда заноза вонзилась ему в ладонь.

— Не ори, — бросил 1x1x1x1. — В армии тебе вообще на колючую проволоку лезть придется.

Кулкид перевалился через забор и с грохотом рухнул на другую сторону.

— Всё, живой! — донесся его голос.

Через секунду скрипнула калитка.

— Ну что, — 1x1x1x1 удовлетворенно хлопнул Нашатру по плечу, — а ты говорила, оставить их в машине.

Та только вздохнула и потянулась за фонариком.

— Ладно, пошли. Нужно справиться поскорее

1x1x1x1 толкнул дверь плечом, и волна смрада ударила ему в лицо — сладковато-гнилостный, густой, как сироп. Он успел сделать шаг внутрь, и его глаза тут же заслезились. В темноте угадывались очертания мебели, затянутой паутиной, а на полу валялись какие-то тряпки.

— Бля... — он резко выскочил обратно, схватился за колени, и его вырвало прямо на заросший бурьян.

Блюдуд и Кулкид переглянулись.

— Ну и как, пап, вкусно? — процедил Блюдуд с сарказмом.

1x1x1x1, вытирая рот рукавом, лишь хрипло выругался в ответ.

Нашатра, не обращая внимания на его мучения, шагнула внутрь. Она сразу зажала нос рукой, но не отступила — вместо этого нагнулась, подняла с пола пожелтевшую газету.

— Хоть дымом перебьём эту вонь... — начала она, разворачивая лист, но тут же замолчала.

На первой полосе — выцветшее фото Сталина.

Она медленно подняла голову.

Стены были увешаны газетными вырезками, плакатами, портретами — все с одним и тем же лицом. А между ними... детские колготки. Выстиранные, аккуратно развешенные, как новогодняя мишура.

— Охуеть... — прошептала Нашатра.

Кулкид, заглянув через её плечо, скривился:

— Это что, у него тут музей совка с педофильским уклоном?

1x1x1x1, наконец придя в себя, шагнул внутрь, сжав кулаки.

— Ладно, — прохрипел он. — Где тут у него морозилка?

Тишина.

Потом из глубины дома донёсся слабый скрип — будто кто-то только что наступил на половицу.

Все замерли.

— Вы... слышали? — тихо спросил Блюдуд.

1x1x1x1 медленно потянулся за пистолетом.

— Да хуй его знает. Но если там опять детские ручки — я этот дом сам спалю.

Нашатра, всё ещё сжимая газету со Сталиным, лишь глухо пробормотала:

— Пойдем на второй этаж.

Когда взрослые ушли на второй этаж, Блюдуд толкнул Кулкида локтем:

— Давай глянем, что тут еще есть.

Кулкид колебался, но любопытство перевесило. Они прокрались мимо заросшего паутиной коридора, мимо кухни с тем самым холодильником…

И тут Блюдуд наступил на люк. Доска под ногой провалилась с сухим треском — он даже крикнуть не успел.

ХЛОП.

— БЛЯЯЯ—

Падение было коротким, но нога подвернулась под ним с мерзким хрустом. Боль пронзила голень, но это было ничто по сравнению с тем, что он увидел, подняв голову. В подвале воздух здесь был густой. Сладковато-гнилой, как испорченное варенье, смешанное с мясными отходами. Блюдуд зажал рот ладонью — его тут же захлестнула волна тошноты.

Свет из люка падал косо, выхватывая из тьмы: - Куклы.

Но не пластиковые, не тряпичные. Кожаные.

Сшитые из лоскутов разного оттенка — бледных, желтоватых, синюшных. У одной сохранились ресницы — длинные, девичьи. Другая была совсем маленькой, с волосами, приклеенными к черепу, как у старой барби.

Банки.

На полках, аккуратно расставленные, как консервация в погребе. Но внутри не огурцы…

Глаза.

Десятки глаз, плавающих в мутной жидкости. Одни — детские, широко раскрытые, будто застывшие в ужасе. Другие — уже мутные, с лопнувшими сосудами.

Ведро в углу.

Переполненное… чем-то. Темные, склизкие комки, похожие на печень.

Блюдуд попятился, спина ударилась о стену.

И тут они шевельнулись.

Не все. Только одна — та, что висела прямо над ним.

Ее голова повернулась.

Пустые глазницы уставились прямо на него.

— АААААА

Его крик разорвал тишину. Он бил кулаками по земле, ползая назад, нога волочилась, но он не мог оторвать взгляд.

Кукла улыбалась. Шов на губах растянулся, как будто кто-то дергал за нитку.

Кулкид, услышав крик, рванул к люку.

— Блюдуд?!

В ответ — только хриплый вой.

Он никогда не слышал, чтобы Блюдуд так кричал. Даже когда тот ломал руку в драке. Сердце колотилось, как бешеное, но он посмотрел вниз. Света было мало, но он разглядел Блюдуда, прижавшегося к стене, его дико расширенные зрачки.

И десяток лиц, смотрящих со всех сторон.

Тем временем взрослые методично обыскивали второй этаж. Нашатра ковырялась в старом комоде, выдвигая ящики, полные пожелтевших бумаг и странных личных вещей. 1x1x1x1 в это время осматривал спальню — кровать с продавленным матрасом, ночной столик с очками и... неожиданно много детских книг на полке.

— Что за пиздец... — пробормотал он, перелистывая потрепанный сборник сказок.

В этот момент снизу донесся грохот, а следом — приглушенный крик Блюдуда.

1x1x1x1 и Нашатра переглянулись.

— Бля, — только и успела выдохнуть она, как Кулкид ворвался в комнату с выпученными глазами.

— Там... Блюдуд... в подвале... — он задыхался, лицо бледное, пальцы дрожали.

1x1x1x1 даже не стал спрашивать подробностей. Он уже бежал вниз, снося ступеньки двумя шагами.

Подвал оказался глубоким, с крутой лестницей, почти вертикальной. Блюдуд сидел на дне, поджав одну ногу, лицо его было искажено ужасом.

— ДА ЕБАНЫЙ В РОТ, АБОЛТУСЫ БЛЯТЬ! — взревел 1x1x1x1, не сдерживаясь.

Запах ударил в нос — густой, сладковато-гнилой, как испорченное мясо. Но хуже было то, что он увидел.

В свете пробивающегося сверху фонаря Нашатры стены подвала оказались увешаны... куклами.

Но не обычными.

Сшитые из кожи, с пустыми глазницами, волосами, приклеенными к черепам. На полках стояли банки с органами, а в углу валялось ведро, доверху наполненное чем-то темным и склизким.

Блюдуд, дрожа, уставился на одну из “кукол” — маленькую, с сохранившимися ресницами, одетую в розовое платьице.

— Они... они шевелятся... — прошептал он, голос сорвался в истерике.

1x1x1x1, стиснув зубы, спрыгнул вниз, не обращая внимания на вонь. Он схватил Блюдуда за руку и резко дернул:

— Вставай, дебил!

Тот застонал — нога действительно была повреждена.

— Не могу...

— Можешь, — 1x1x1x1 буквально поволок его к лестнице. — Или хочешь остаться тут с этими... — он кивнул на “кукол”, — ...поделками?

Блюдуд, рыча от боли, поплелся за ним.

Наверху Нашатра уже вызвала подкрепление, ее голос дрожал:

— Да, срочно! Тут... тут пиздец.

Кулкид стоял рядом, бледный как мел, но не отводил глаз от темного провала подвала.

1x1x1x1, вытащив Блюдуда, швырнул его на траву и тут же развернулся к Кулкиду:

— Ты... — он ткнул пальцем ему в грудь, — больше никуда не лезешь без меня. Понял?

Кулкид молча кивнул.

А Блюдуд лежал на земле, закрыв лицо руками, его тело все еще мелко тряслось.

— Они... они смотрели на меня... — бормотал он.

Нашатра, бросив взгляд на подвал, резко выдохнула:

— Всё. Я больше не могу.

Позже, когда приехали мусора, а дом оцепили, Кулкид сидел на крыльце и не плакал.

Он смотрел, как Блюдуда увозят в скорой — тот все еще бормотал что-то про "они смотрят".

1x1x1x1 сел рядом, сунул ему в руки сигарету.

— Закуривай.

Кулкид резко вскочил, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Глаза его горели странным огнем — не страхом, а яростью, смешанной с чем-то еще, что даже он сам не мог назвать.

— Ты куда?! — рявкнул 1x1x1x1, но Кулкид уже рванул к скорой, где медики укладывали Блюдуда на каталку.

Тот лежал, уставившись в потолок, губы шептали что-то несвязное. "Они шевелятся… они смотрят…" Руки его дрожали, пальцы царапали простыню, будто пытались от чего-то отбиться.

Кулкид вскочил в салон, хлопнув дверью.

— Я с ним.

Фельдшер, коренастый мужик с сигаретным голосом, даже не удивился.

— Родственник?

— Брат, — выдохнул Кулкид, даже не моргнув.

Блюдуд вдруг вздрогнул, его глаза на секунду сфокусировались.

— Кул…— голос сорвался в хрип.

Кулкид схватил его за руку — крепко, так, чтобы тот почувствовал.

— Молчи. Я тут.

Сквозь грязное окно скорой он видел, как 1x1x1x1 что-то кричит, но звук не доносился. Нашатра держала его за плечо, не пускала.

Двигатель взревел.

Блюдуд снова зажмурился, его пальцы впились в руку Кулкида.

— Они… в углу…

— Заткнись, — Кулкид стиснул зубы. — Их нет. Ты здесь.

его пальцы судорожно сжимали край каталки, где лежал Блюдуд. Глаза друга были широко раскрыты, но взгляд не фокусировался - он смотрел куда-то сквозь потолок машины, в какой-то свой ужас. Врачи переговаривались медицинскими терминами, которые Кулкид не понимал, но один из них бросил фразу: "Диссоциативное расстройство на фоне острого стресса".

И тогда его пронзило.Он видел это раньше.

Точно такие же стеклянные глаза, тот же тремор губ, те же попытки отбиться от невидимых кошмаров - у отца, когда тот просыпался среди ночи, обливаясь холодным потом, хватая пистолет из-под подушки. Афганские демоны, которые не отпускали даже спустя годы.

—Пап... опять тот сон? — спрашивал маленький Кулкид, замирая у двери.

—Иди спать, мразь! — рычал в ответ 1x1x1x1, но через минуту уже сидел на кухне, дрожащими руками наливая себе водку стаканами.

Теперь он видел то же самое в глазах Блюдуда.

Один из врачей достал шприц.

—Нет! — Кулкид резко вскочил, перекрывая собой друга. — Не надо его колоть! Он... он просто не может пока вернуться. Как мой отец после...

Фельдшер с сигаретным голосом усмехнулся:

—Мальчик, твой друг в психотическом состоянии. Ему нужны седативные.

Но Кулкид уже схватил Блюдуда за плечи, тряхнул его - сильно, почти жестоко.

—Блюд! Ты слышишь меня? Это я, Куклид! Ты в скорой, мы уехали оттуда! Там нет никаких кукол, понимаешь? Их НЕТ!

Глаза Блюдуда дрогнули. На секунду - всего на секунду - в них мелькнуло осознание. Его пальцы впились в руку Кулкида, губы прошептали:

—Они... они двигались...

—Это был ветер, просто ветер качал их. Они мертвые. Все мертвые.

И тогда Блюдуд разрыдался - тихо, по-детски, уткнувшись лицом в грудь друга. Врачи переглянулись, отложив шприц.

Кулкид сидит, сжав кулаки, наблюдая, как врач перекатывает в пальцах шприц с густой, почти маслянистой жидкостью.

— Это что? — его голос хриплый, будто он сам только что орал.

— Галоперидол, — коротко отвечает фельдшер, перетягивая жгутом руку Блюдуда. — Иначе не уснет.

Блюдуд лежит на каталке, его веки подрагивают, но глаза все еще дикие, застрявшие где-то между реальностью и кошмаром. Он бормочет что-то про "они в углу, они смотрят", пальцы скребут по клеенке, оставляя мокрые полосы от пота.

Кулкид хочет вмешаться, но врач уже вводит иглу.

— Держи его.

Блюдуд вздрагивает, пытается вырваться — слабо, как пойманный зверь. Кулкид хватает его за плечи, прижимает к каталке.

— Тихо... Тихо, брат...

Лекарство входит в вену. Сначала ничего. Потом... Блюдуд вдруг обмякает. Его дыхание становится глубже, медленнее. Глаза закрываются, веки тяжелеют. Его лицо разглаживается, будто кто-то стер с него все — и ужас, и боль. Остается только пустота.

Кулкид откидывается на сиденье. Врачи переговариваются, записывают что-то в карту.

А он сидит и смотрит на друга, который теперь спит

.

1x1x1x1, когда они приезжают в больницу, находит Кулкида в коридоре. Тот сидит на подоконнике и смотрит пустым взглядом в одну точку.

— Ну что, сынок?

Кулкид даже не оборачивается.

— Они его сломали.

1x1x1x1 молча садится рядом

— Не он первый. Не он последний.

Кулкид стоял перед кабинетом врача, пальцы непроизвольно сжимаясь в кулаки. Через матовое стекло двери он видел расплывчатый силуэт Блюдуда, лежащего на койке под капельницей.

— Что с ним? — спросил он резко, даже не глядя на отца, который только что подошел.

1x1x1x1 молча достал сигарету, но не закурил — просто крутил ее в пальцах.

— Острая реакция на стресс. Психоз.

— Это как у тебя после Афгана?

1x1x1x1 замер. Потом медленно кивнул.

— Да. Только у меня было хуже.

Кулкид резко обернулся:

— Как это хуже?! Он там, в этом подвале…

— А я в подвалах не сидел? — голос 1x1x1x1 внезапно стал тихим, почти спокойным. — Ты думаешь, я не видел, как моих ребят режут на куски? Как их вешают на колючую проволоку и оставляют умирать по три дня?

Кулкид замолчал.

1x1x1x1 наконец закурил, глубоко затянулся.

— Разница в том, что Блюдуд увидел это один раз. А у меня таких подвалов было десятки. И каждый раз — новые куклы.

Он резко выдохнул дым, глядя куда-то мимо сына.

— Так что не сравнивай. Твой друг отойдет. А я…

Он не договорил. Но Кулкид понял. Отец так и не отошел. И, возможно, никогда не отойдет.

Дверь кабинета открылась, вышел врач.

— Он придет в себя через пару часов. Но…

— Но что?

— Такие вещи не проходят бесследно.

И вдруг — резкий стук каблуков по линолеуму. Родители Блюдуда. Мать — высокая, в дорогом пальто, лицо бледное, глаза красные от слез. Отец — крепкий, с холодными глазами и напряженной челюстью. Он идет прямо к 1x1x1x1, не снижая шага.

— Какого хуя? — его голос низкий, но каждый слог режет, как лезвие. — Какого хуя ты потащил моего сына на это дерьмо?

1x1x1x1 даже не шевелится. Стоит, руки в карманах, смотрит куда-то мимо него.

— Он сам полез, — бросает он сухо.

— ОН РЕБЕНОК! — отец Блюдуда взрывается. — Ты, блядь, мент! Ты должен был его остановить!

Кулкид замер у двери палаты, чувствуя, как у него холодеют пальцы. 1x1x1x1 медленно поворачивает голову, наконец глядя прямо в глаза отцу Блюдуда.

— Ты хочешь поговорить про детей? — его голос тихий, но в нем что-то заставляет даже врачей замереть. — Тогда давай поговорим. Про то, кто твоего сына в эту жопу толкал. Кто ему с рождения объяснял, что мир — дерьмо

Отец Блюдуда бледнеет.

1x1x1x1 делает шаг вперед.

— Но нет, ты предпочитаешь орать на меня. Потому что проще, да?

И тогда — удар.

Быстрый, резкий, точный. Кулак отца Блюдуда врезается в скулу 1x1x1x1 с таким треском, что эхо разносится по всему коридору. 1x1x1x1 даже не пошатнулся. Он просто медленно повернул голову обратно, вытер кровь с губ тыльной стороной ладони и усмехнулся.

— Вот и все?

Отец Блюдуда замер, вдруг осознав, что только что ударил человека, который, судя по взгляду, не боится убивать.

Напряжение висит в воздухе, как перед грозой.

И тут из палаты раздается слабый голос:

— Пап…

Все оборачиваются.

Блюдуд стоит в дверях, бледный, шатаясь, одной рукой держится за косяк.

— Это… не его вина.

Отец Блюдуда резко разворачивается к нему, но 1x1x1x1 уже отходит в сторону, к окну. Кулкид смотрит на отца, потом на Блюдуда.

***

Тишина, нарушаемая только тиканьем часов на кухне. Кулкид сидит на краю своей кровати, пальцы впиваются в колени до побеления костяшек. Глаза горят — не от слез, а от ярости на самого себя.

Дверь скрипит. В проеме — 1x1x1x1, молча оценивающий сына взглядом.

— Кухня. — Бросает он коротко и уходит.

Кулкид не сопротивляется. Спускается за ним, плюхается на стул. Перед ним — стопка, до краев наполненная дешевой водкой.

1x1x1x1 наливает себе такую же.

— Пей.

Они чокаются без слов. Огонь в горле, пустота в голове.

— Он…— начинает Кулкид, но голос срывается.

— Не умрет.— Отец ставит стакан на стол с глухим стуком. — Но сдохнешь ты, если будешь ныть.

Кулкид сжимает стопку так, что стекло трещит.

— Я должен был…

— Ни хрена не должен. — 1x1x1x1 резко перебивает. — Война — дерьмо. Или принимаешь правила, или сдохнешь первым.

1x1x1x1 медленно разминает пальцы, сжимая стакан так, что стекло трещит. Водка в нем не колышется — рука мертвецки твердая.

—В Кабуле... — начинает он, и голос его не хриплый, как обычно, а странно ровный, будто читает доклад. — Нам приказали зачистить кишлак. Говорили, там банда. А оказались...

Пауза. По кухне расползается тяжелое молчание.

Кулкид не дышит.

—Старик. Три бабы. Дети. —1x1x1x1 внезапно резко втирает ладонь в грудь, прямо над сердцем. —Один пацан... Лет восьми. Стоял с игрушечным автоматом. Я думал — граната...

Стакан в его руке вдруг лопается. Осколки впиваются в кожу, кровь смешивается с водкой, капает на стол. Он не замечает.

—Шед тогда сказал — или мы, или нас. Вот и всё.

Внезапно он хватает бутылку и швыряет её в стену. Стекло разлетается, брызги летят на занавеску.

—Лучше бы он меня добил там! На хуй эти медали, на хуй эту жизнь! Каждый день я их вижу — как они смотрят, когда...

Голос рвётся. Впервые за всё время Кулкид видит, как у отца дрожат плечи. Не от рыданий — от ярости, загнанной так глубоко, что она рвёт изнутри.

Кулкид встаёт. Не знает, что сказать. Делает единственное, что приходит в голову — кладёт руку на его окровавленную ладонь. 1x1x1x1 резко дёргается, будто от ожога. Смотрит на их руки — его, в шрамах и крови, и сына, ещё не успевшую огрубеть.

—Иди спать, — выдавливает он.

Но теперь Кулкид понимает почему отец орет по ночам. Почему пьёт. Почему иногда смотрит на него так, будто не узнаёт.

***

Солнечный свет режет глаза, когда Блюдуд открывает веки. Голова тяжелая, будто налитая свинцом, во рту — противный привкус лекарств. Он моргает, пытаясь собрать мысли в кучу.

“Где я?”

Потолок с трещинами. Капельница. Запах стерильности.

“Что за херня?”

Он пытается приподняться, но резкая боль в ноге возвращает его на подушку.

—О, наш пациент очнулся.

В дверях — врач, мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и блокнотом в руках. Он подходит к койке, щелкает ручкой.

— Помнишь что-нибудь?

Блюдуд хмурится. В голове — обрывки:

Темнота. Куклы. Глаза в банках.

Он резко сглатывает.

— Не... не особо.

Врач кивает, будто ожидал этого.

— Ты перенес острый стрессовый психоз. Плюс подвернул ногу — но тебе повезло, перелома нет.

Блюдуд машинально трогает голень — да, болит, но не смертельно.

— А... а где...

— Твои друзья? — Врач вздыхает. — Их не пустили — покой тебе нужен. Но парень... Кулкид, кажется?.. орал так, что чуть охрану не побил.

Уголок рта Блюдуда дергается. Похоже на него.

— Значит, я тут...

— На пару дней. Наблюдение—.Врач закрывает блокнот. —И да…— Он на секунду задерживается в дверях. —Если будут кошмары — говори медсестре. Не терпи.

Блюдуд кивает, но уже знает — не скажет.

Когда врач уходит, он медленно поворачивает голову к окну. За ним — обычный больничный двор, голуби на асфальте, скамейки.

***

Блюдуд выходит через стеклянные двери, щурясь от солнца. В кармане — пачка рецептов и таблеток, которые он, скорее всего, никогда не допьет. В голове — туман, но уже не такой плотный.

И тут он видит их.

Кулкид, прислонившийся к стене в потрепанной куртке и... его отец, 1x1x1x1, стоящий чуть поодаль, с каменным лицом, но без обычной злости в глазах.

— Ну что, псих, ожил? — Кулкид бросает окурок, подходит.

Блюдуд хмыкает:

— Да вроде. Только вот нога еще болит, когда хожу.

— Зато не сдох, — парирует Кулкид, но в его голосе нет издевки.

Тут подходит отец Блюдуда — тот самый, что орал и бросался на 1x1x1x1. Теперь он выглядит... сломанным.

— Сын... — начинает он, но Блюдуд резко поднимает руку.

— Не надо.

Отец замирает, потом кивает. Поворачивается к 1x1x1x1.

— Я... прошу прощения. За вчерашнее.

1x1x1x1 молчит секунду, потом просто хмыкает:

— Да хуй с тобой.

Но Блюдуд знает — это не просто так. Его заставили. И заставил его...

Он смотрит на Кулкида.

Тот отводит глаза, но Блюдуд уже понял. Этот псин три дня не отходил от больницы. Дергал врачей. Давил на отца. И, судя по всему, дошел до того, что даже 1x1x1x1 встрял в это дерьмо, чтобы папаша Блюдуда не закопал свою карьеру угрозами.

— Чего уставился? — ворчит Кулкид.

Блюдуд вдруг ухмыляется.

— Да так. Думаю, какого хуя ты такой упорный.

Кулкид плюется, но в уголках губ — что-то вроде улыбки.

— Иди нахуй.

Они идут к машине. Блюдуд прихрамывает, но это ерунда.Главное — он не один.

А тем временем Бафомет Виссарионович, как и полагается педофилу, быстро освоился в тюремной иерархии — то есть оказался в самом её низу. Теперь его основная работа — мыть параши и отбиваться от сокамерников, которые почему-то очень хотели с ним “познакомиться поближе”. На третий день он уже пытался объяснить, что “это всё неправда, его подставили”, но, как выяснилось, в зоне к таким аргументам относятся скептически. Особенно когда в деле фигурирует розовое платье в горошек.

Нашатру за раскрытие “громкого дела” повысили. Теперь у неё был собственный кабинет, где она могла спокойно пить кофе и размышлять, почему все маньяки в этом городе почему-то работают учителями.

А школу, конечно же, не оставили без “достойной” замены. На место Бафомета пришёл новый историк — Геннадий Адольфович Шикльгруберов. Он тоже любил поговорить о прошлом, но уже не о сталинских лагерях, а о “величии арийской расы”.

— Дети, — вещал он, поправляя очки с толстыми линзами, — главное в жизни — дисциплина! Как я своей жене говорю: “Женщина должна знать своё место!” А если не понимает — ремнём по спине, и сразу умнеет!

Класс замер. Даже Витька-даун перестал ковырять в носу.

— А оценки? — робко спросила отличница Леночка.

— Какие оценки? — удивился Геннадий Адольфович. — Я всем пятёрки ставлю! Зачем напрягаться? Главное — идеология!

А в коридоре уже раздавались шаги следующего кандидата на должность учителя истории — бывшего зека с татуировкой “Ленин — гриб” на лбу. Но это, как говорится, совсем другая история.

***

Утро началось неожиданно хорошо.

Кулкид, привыкший к тому, что школьные дни — это бесконечные унижения, тупые задачи про яблоки и взгляды учителей, полные тихого отвращения, вдруг обнаружил себя в новом классе. Коррекционный 3 "Е". Тот самый, где учатся те, кого обычные педагоги давно списали со счетов, но кто хотя бы умеет читать без пальца под строкой.

И самое главное — здесь был Блюдуд.

Новый учитель истории, Геннадий Адольфович Шикльгруберов, стоял у доски, поправляя очки с толстыми линзами. Его лицо напоминало помятый пергамент, а голос звучал так, будто он глотал гравий.

— Дети, сегодня мы поговорим о Третьем рейхе, — объявил он, водя указкой по карте Европы. — А именно — о том, как правильно организовать трудовые лагеря.

Класс зашуршал. Кто-то ковырял в носу, кто-то рисовал хуи в тетради, но Блюдуд сидел, откинувшись на стуле, с довольной ухмылкой.

— Ну что, ментовской, нравится? — шепнул он, толкая Кулкида локтем.

Тот огляделся.

Вместо задач про "у Пети три яблока" — схемы концлагерей.

Вместо нудных нравоучений — откровенные рассказы про "эффективные методы подавления бунтов".

Вместо одиночества — Блюдуд, который теперь был его соседом по парте.

— Да, бля, — ответил Кулкид, пряча ухмылку. — Лучше, чем сраные яблоки.

Геннадий Адольфович продолжил:

— Главное в управлении массами — дисциплина. Как я своей супруге говорю: "Женщина должна знать своё место!" А если не понимает — ремнём по спине, и сразу умнеет.

Кто-то с задней парты засмеялся. Учитель не стал ругаться — просто достал журнал и поставил всем пятёрки.

— Зачем вам оценки? — пожал он плечами. — Всё равно вас всех ждёт завод или зона. Главное — идеология.

Дни в школе действительно стали лучше.

Кулкид теперь сидел с Блюдудом за одной партой, слушая вместо дурацких задач про яблоки монологи Геннадия Адольфовича о том, как Третий рейх "проебал войну из-за гомосеков в вермахте". Учитель ставил всем пятёрки, Блюдуд таскал на уроки конфеты и на задней парте ел с другом— в общем, идиллия.

Пока не пришла весна.

А с ней — та самая ебнутая энергия, от которой даже отъявленные двоечники начинали метаться по двору, как овцы перед грозой. Гормоны, солнце и вселенская скука сделали свое дело: пацаны из 3 "Е" внезапно решили, что им надо совершить что-то эпичное.

Первая идея была классической: изнасиловать директорскую иномарку.

— Давайте царапнем на ней что-нибудь, — предложил кто-то.

— И свалим на Костолома, — тут же подхватил Блюдуд, имея в виду того самого двадцатилетнего дебила, который уже пятый год сидел в пятом классе и бил всех, кто слабее.

Кулкид, недолго думая, достал гвоздь и вывел на капоте:

"ДИРЕКТОР — ПИДОРАС"

Блюдуд добавил:

"И ЛУЧШИЙ ДРОЧЕР В ШКОЛЕ"

Но потом Блюдуд заметил, что багажник приоткрыт.

— Слышь, ментовской, глянь-ка...

Они замерли.

Внутри — коробки.

Много коробок.

С надписями «Рахат-лукум. Узбекистан».

— Бля... — прошептал Кулкид.

— БЛЯ! — зашипел Блюдуд.

Они переглянулись.

Их глаза сказали одно и то же:

“Забираем. Сейчас же.”

Через минуту четыре коробки уже были у них в рюкзаках, а директорская машина украшалась свежой нацарапанной надписью “Спасибо за сладости, уёбок”.

Дома у Кулкида они расселись на полу, торжественно вскрыли первую коробку

— Чё за хуйня?

Вместо сладких кубиков лежали аккуратные пакетики с белым порошком.

— Бля... — Блюдуд потрогал один, потом понюхал. — Да это же...

— ГЕРОИН, — закончил Кулкид.

Они сидели и смотрели на это богатство.

Кулкид потыкал ножом в пакетик, поднял глаза на Блюдуда и ляпнул:

— Давай попробуем. Чё, слабо?

И тут Блюдуд — обычно пофигистичный, вечно ухмыляющийся Блюдуд — резко побледнел.

— Ты ебнутый?! — его голос внезапно стал хриплым и резким, как скрип ржавой двери.

И тут же — смачный подзатыльник, от которого у Кулкида искры из глаз посыпались.

— А-а-а, блядь! Чё за хуйня?!

Блюдуд дышал тяжело, будто только что отбивался от кого-то. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, глаза бегали по комнате, но видели явно не этот убогий кухонный пол и не пакетики с дрянью.

— Ты вообще понимаешь, что за хуйню предлагаешь? — он говорил сквозь зубы, и Кулкид впервые за всё время испугался его по-настоящему.

— Ну... мы же просто попробуем...

— ПРОСТО ПОПРОБУЕМ?! — Блюдуд внезапно рванул вперёд, схватил Кулкида за шкирку и прижал к стене. — Я в твои годы тоже "просто попробовал"! Сначала — чтобы уроки делать, потом — чтобы не болеть, потом — чтобы не сдохнуть от ломки!

Он разжал пальцы, оттолкнул Кулкида и резко провёл рукой по лицу, будто стирая какую-то картинку.

— В Москве... — голос его внезапно сник. — Я был тем самым отбросом. Торчал, как последний мудак, пока меня в наркологичку не привезли с пеной у рта.

Кулкид молчал.

— Ты думаешь, это кайф? — Блюдуд пнул пакетик, и белый порошок рассыпался по полу. — Это пиздец. Ты превращаешься в говно. В буквальном смысле. Ты срешь под себя, блюёшь кровью, и единственное, о чём можешь думать — где взять следующую дозу.

И пацаны решили все рассказать 1х1х1х1 чтобы понять, что делать с информацией.

1x1x1x1 сидел на кухне, пил чай с коньяком, когда в дверь вломились два взволнованных дебила с криками:

— Слышь, директор — наркобарон!

Они высыпали на стол коробки с "Рахат-лукумом", тыкая в них пальцами, как в улики.

1x1x1x1 посмотрел. Вздохнул. Дал обоим по подзатыльнику.

— Вы совсем, блять, идиоты? — он говорил тихо, но от этого было ещё страшнее. — Этот директор У МЕНЯ В ДОЛЕ. Вы что, решили мой бизнес развалить?!

Блюдуд и Кулкид замерли.

— Так это... ты... — Кулкид не мог выдавить из себя больше.

— Я сказал — НЕ ТРОГАТЬ. Теперь два варианта: либо вы несёте эту хуйню обратно в багажник, либо подкидываете её даунам из школы. Пусть мусора с ними разбираются.

***

Туалет коррекционной школы вонял хлоркой и дешёвыми сигаретами. Блюдуд, прислонившись к разрисованной стене, выпускал дым колечками в потолок. Кулкид наблюдал, как эти кольца расплываются в воздухе, прежде чем задать вопрос, который давно вертелся у него на языке.

—Слушай, а что там было... в Москве? Когда ты...

Сигарета в пальцах Блюдуда дрогнула. Он сделал ещё одну затяжку, слишком глубокую, и кашлянул.

—Хуйня всё это, ментовской. Обычная детская глупость.

Но Кулкид не отступал. Он видел, как у Блюдуда свело пальцы, когда они нашли тот героин. Видел тень в его глазах, когда он отшвырнул пакетик.

Блюдуд потушил окурок о стену и неожиданно начал:

—Первый раз попробовал у отца стащил. Просто... интересно было. Он тогда ещё, наркотой торговал, мне казалось — ну подумаешь, немного попробую.

Он засмеялся, но смех вышел какой-то скомканный.

—Потом в школе начались проблемы. А эта дрянь... она помогала не париться. Сначала только чтобы уроки делать, потом — чтобы просто встать с кровати.

Кулкид молчал. Он никогда не видел Блюдуда таким — без ухмылки, без привычного бахвальства.

—Попал в компанию. Такие же отбросы, как я. Только у них... у большинства уже обратной дороги не было.

Блюдуд резко встряхнул головой, будто отгоняя воспоминания.

—Мне повезло. Батя вовремя спохватился, отправил в наркологичку. А те пацаны… — Он пожал плечами. —Кто-то сдох. Кто-то в тюрьме. Кто-то до сих пор по подворотням шприцы ищет.

Он достал новую сигарету, но так и не закурил, просто вертел её в пальцах.

—Так что нет, ментовской, я не крутой. Я просто один из немногих, кому дали второй шанс.

Туалет наполнился тяжелым молчанием. Где-то капала вода, за стеной слышались шаги учителей.

И когда они выходили из туалета, оставляя за спиной облако дыма, Кулкид вдруг понял: есть вещи, которые Блюдуд так и не рассказал. И, возможно, никогда не расскажет.

Скука — страшная штука. Особенно в коррекционной школе, где даже драки уже стали рутиной. Блюдуд сидел за партой, методично щёлкая зажигалкой, когда его осенило:

— Слушай, ментовской, а давай накопаем на директора?

Кулкид, до этого ковырявший ножом в столе, поднял голову:

— Опять?

— Ну а хули еще делать? — Блюдуд щелкнул зажигалкой, поднося огонь к сигарете. — Бафомет с куклами — это одно. А тут целый наркокартель в "Рахат-лукуме".

Кулкид задумался. В принципе, логично. После истории с героином директор стал вести себя тише, но явно не из-за раскаяния. Скорее, ждал, пока все уляжется.

— И че, в участок идти? — спросил Кулкид.

— Ага. К Нашатре.

***

Участок встретил их знакомым запахом дезинфекции, табака и чего-то затхлого. Нашатра, как обычно, сидела за столом, заваленным папками, и пила кофе, который выглядел как отрава.

— Опять вы? — она даже не удивилась, увидев их.

— Нам бы компромат на директора коррекционки, — без предисловий заявил Блюдуд.

Нашатра вздохнула, поставила кружку и полезла в шкаф.

— Вот, — швырнула она толстую папку на стол. — Читайте. Только ничего не порвите, а то я вас сама в деле пришью.

Папка была потрёпанной, с выцветшей надписью: "Дело №4783-К. Серийные исчезновения (1970-1985)".

Блюдуд открыл её.

Первое, что бросилось в глаза — фотография директора, но лет двадцать назад. Он стоял в зоне, в робе, с табличкой "УК РФ, ст. 228".

— Бля, — прошептал Кулкид. — Так он и правда зек.

— И не просто зек, — Нашатра хмыкнула. — Он сидел за наркоту. А когда вышел — купил себе должность директора.

Листали дальше.

Выписки из банковских счетов. Переводы в Узбекистан. Детдом №4.

— Он им владеет? — Блюдуд поднял брови.

— Ну да. Точнее, "опекает". — Нашатра потянулась за сигаретой. — Государственные дотации, спонсорская помощь... а там нелегальные мигранты, между прочим, работают.

— Работают?

— Ага. В том самом цеху, где "Рахат-лукум" упаковывают, да водку разливают.

Кулкид и Блюдуд переглянулись.

— Так это... рабский труд?

— Ну а как думал? — Нашатра выпустила дым в потолок. — Директор не просто наркоту возит. Он еще и бедолаг на этом поднял.

Блюдуд закрыл папку.

— И че, мусора ничего не делают?

— А кто им даст? — Нашатра усмехнулась. — Он же в доле с полрайона. И с вашим папашей, кстати.

Кулкид нахмурился.

— Так что, мы ничего не можем сделать?

Нашатра пожала плечами.

— Можете, конечно. Но готовы ли вы к последствиям?

Пацаны молча переваривали слова Нашатры. Директор — наркобарон. Детдом — его дойная корова. А их собственный отец — часть этой системы.

— Значит, нихуя не сделать? — Кулкид пнул ржавую урну у выхода из участка.

Блюдуд закурил, выпуская дым в серое небо:

— Можно, конечно, кинуть петарду в его кабинет. Но это слишком легко.

На следующий день они подкинули пакеты с героином Костолому — тому самому дебилу, который бил слабых. Положили прямо в рюкзак, а потом анонимно настучали в милицию.

1x1x1x1 лично приехал забирать его.

— Молодцы, пацаны, — хлопнул он Кулкида по плечу, заталкивая орущего Костолома в бобик. — План сработал. Теперь у нас новый козёл отпущения.

Кулкид хотел спросить про директора. Про детдом. Про то, почему всё так устроено. Но отец уже захлопнул дверь, оставив его с Блюдудом на пыльной школьной площадке.

***

Вечер у Шедлетского

Во дворе фермы воздух густой от запаха пережаренного мяса, дешевого самогона и махорочного дыма. На столе — оплывшие свечи, тарелки с холодной свининой,. Шедлетский, развалившись на лавке, ковырял в зубах зубочисткой, наблюдая, как Кулкид с отвращением отодвигает от себя миску с хрящами.

— О чём задумались, пацаны? — голос Шеда хриплый, как скрип ржавой двери.

Блюдуд, не отрываясь от созерцания потрескавшейся столешницы, бросил:

— Директор школы — узбек. Героин в рахат-лукуме возит. Да ещё и детдомом рулит.

Шед фыркнул, разливая по граненым стаканам мутную жидкость, от которой в носу сразу щиплет.

— А я-то думал, ты про что серьёзное. — Он хрипло рассмеялся, вытирая рукавом потную шею. — Мы с этим детдомом, кстати, в доле. Им свиные потроха отгружаем — те, что даже шавки жрать брезгуют.

Кулкид перевёл взгляд на Блюдуда. Тот лишь пожал плечами: “Ну и хуй с ним”..

Шедлетский прищурился.

— Чё-то вы, сцыкуны, больно заинтересовались этим директором. Бафомет вам уже не резкий, да? Надо новых приключений на свою жопу?

Блюдуд потянулся за сигаретами, но Шед молниеносно шлёпнул его по руке — звонко, смачно, так что эхо разнеслось по кухне.

— Нехуй курить, когда я говорю. — Он наклонился вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. — Вот вам задание: пробраться в тот детдом и спиздить ящик водки со склада.

Кулкид и Блюдуд переглянулись.

— А чё, там водка есть? — Кулкид нахмурился.

Шед хрипло закашлялся от смеха, вытирая слёзы грязным рукавом.

— Да вы, пацаны, совсем слепые. — Он стукнул кулаком по столу, заставив звякнуть посуду. — Этот детдом — филиал дерьма. Днём — сиротки сопливые, ночью — мини-заводик по разливу палёной водки. Нелегалы там бутылки клеят, этикетки рисуют. Все в курсе. Всем похуй.

Пацаны уже открыли рты, чтобы вставить свои пять копеек, но Шед резко поднялся, опрокидывая лавку.

— Ну что, пиздюки, по машинам. — Он натянул кожаную куртку и скинул окровавленный фартук. лицо скрылось в тени. — Сегодня ночью мы совершим преступление. Пока 1x1x1x1 не видит.

Тень от его фигуры легла на стену, огромная и бесформенная, как предчувствие беды.

Глухой рокот двигателя заглушал ночную тишину. Фары выхватывали из темноты разбитую дорогу, а в салоне пахло бензином, табаком и потом. Блюдуд, развалившись на заднем сиденье, нервно постукивал ногой. Шедлетский сидел за рулём, его коренастая фигура казалась ещё массивнее в полумраке.

— Шед, а нахуя тебе так резко этот ящик водки сдался? — Блюдуд не выдержал, выкрикнул почти через силу, будто слова застряли у него в горле.

Шед дёрнулся, как будто его ударили током. Его пальцы сжали руль так, что костяшки побелели. В зеркале заднего вида мелькнул его взгляд — жёсткий, как дробовик, приставленный к виску.

— Ты чё, малолетка, мне экзамены устраиваешь? — прошипел он, но голос его был странно спокоен.

Машина резко затормозила у обочины. Шед развернулся, упёрся локтем в спинку сиденья. Его лицо, освещенное тусклым светом приборной панели, было очень суровым.

— Это воспитательный процесс, блядь. — Он ударил ладонью по рулю, и машина вздрогнула. — Вы оба — долбоёбы. Твой папаша — наркобарон-неудачник, а его... — кивок в сторону Кулкида, — ...его отец — мент, который даже сына научить ничему не может. Вот я и беру дело в свои руки.

Тишина. Где-то вдали завыл ветер, заскрипели деревья.

— А водка тут при чём? — Блюдуд не сдавался, но голос его дрогнул.

Шед хрипло рассмеялся, доставая из кармана смятую пачку сигарет.

— А вот при чём. — Он закурил, выпуская дым прямо в лицо Блюдуду. — Если вы сможете спиздить ящик и не спалиться — значит, хоть что-то в вас есть. А если нет... — он усмехнулся, — ...ну, хотя бы свиньи будут сыты.

Кулкид молча смотрел в окно. В темноте мелькали огни далёких домов — крошечные, как искры в пепле.

Шед снова тронул машину, и она рванула вперёд, оставляя за собой только пыль и невысказанные вопросы.

Машина притормозила в сотне метров от здания, заглушив мотор. Тишина. Только ветер шевелил сухие ветки, скрипящие, как кости. Кулкид прижался лбом к холодному стеклу, разглядывая облупленные стены детдома. Окна — слепые, тёмные, будто выжженные. Только луна, пробиваясь сквозь тучи, серебрила облезлую штукатурку.

Шедлетский развернулся на сиденье, его дыхание пахло самогоном и табаком.

— Слушайте сюда, сцыкуны. — Он тыкнул толстым пальцем в сторону заднего двора. — Через чёрный ход. Там замок сломан, охранник спит. В подвале — завод. Бутылки, этикетки, ящики. Берёте один — и на выход. Чисто, быстро, без пиздеца.

Блюдуд нервно провёл рукой по волосам.

— А если...

— Если что-то пойдёт не так — бегите сюда. — Шед похлопал по рулю. — Но если спалитесь — я вас не знаю. Понятно?

Кулкид кивнул, чувствуя, как в животе холодеет.

— А зачем нам вообще это? — пробормотал он.

Шед хрипло рассмеялся.

— Чтобы понять, из чего мир сделан, пацан. Из дерьма и водки.

Дверь скрипнула. Холодный воздух ударил в лицо. Они вышли — два силуэта в ночи, сливаясь с тенями. Темнота сгущалась между деревьями. Кулкид шёл первым, сжав кулаки в карманах, а Блюдуд плелся следом, злобно плюясь под ноги.

— Ну и хуйня... — прошипел Блюдуд, спотыкаясь о корягу. — Шед мог бы и сам сходить, если ему так припекло.

Кулкид хмыкнул, косясь на тёмный силуэт детдома впереди.

— Да ему просто влом. Сидит, жиробасина, на ферме, самогон хлещет, а нас на грабеж гонит.

Блюдуд резко остановился, развернулся к Кулкиду. Лунный свет скользнул по его оскалу.

— Он не просто жирный, ментовской. Он — ходячая помойка. Если б он сам полез в этот детдом, его бы за версту спалили.

— По вони? — Кулкид приподнял бровь.

— Ну да! — Блюдуд развёл руками. — От него воняет, как от дохлой свиньи в жару. А если ещё и двигаться начнет — так вообще. Земля трясётся, корабли тонут...

Кулкид фыркнул, но тут же нахмурился.

— А чё тогда мы? Нас же тоже могут спалить.

Блюдуд злорадно ухмыльнулся.

— Мы — мелкие и воняем только потом и страхом. Нас не заметят.

Они снова двинулись вперёд. Детдом рос перед ними, как гнилой зуб — тёмный, обшарпанный, с выбитыми стёклами.

— Ладно... — Кулкид вздохнул. — Но если там охранник, я ему в сонную артерию врежу. Как Шед учил.

Блюдуд одобрительно хлопнул его по плечу.

— Вот и славно. А теперь давай, пока Шед не начал орать, что мы долбоёбы и пиздец как медленно ползем.

Они пробрались внутрь как охотничьи псы во тьме.

Тени скользили по облупившимся стенам, цепляясь за выщербленную штукатурку. Двое фигур - одна повыше, другая пониже - двигались в кромешной темноте, как призраки. Блюдуд шел первым, его зажигалка выбрасывала неровные языки пламени, которые танцевали на стенах, рисуя причудливые узоры из света и тьмы.

—Черт, тут пахнет, как в бомжатнике после новогоднего запоя— скривился Кулкид, наступая на что-то хрустящее.

—Зато бесплатно — процедил сквозь зубы Блюдуд, прищуриваясь в темноте. Пламя выхватило из мрака надпись на стене: "Памагити мы в рабстве за еду дакументи забрат". Буквы были кривые, как судьбы обитателей этого приюта.

Дверь полуподвала, коим являлся склад висела с вырванными петлями под неестественным углом, будто пьяный сторож после очередной попойки. Блюдуд толкнул ее плечом - древняя древесина издала протяжный стон, но поддалась. Воздух внутри был густой, пропитанный спиртовыми испарениями и чем-то еще - сладковатым, химическим.

—О, бля!— вырвалось у Блюдуда, когда луч света выхватил из темноты десятки аккуратно сложенных ящиков. На каждом - жизнерадостная надпись "Детское питание", выполненная так, словно художник черпал вдохновение в содержимом этих самых ящиков.

Нож Блюдуда со скрипом вскрыл крышку, разглядывая содержимое. Бутылки паленой водки стояли в ряды, этикетки были наклеены криво, крышки перекошены.

Кулкид взял одну, повертел в руках. Жидкость внутри переливалась мутными желтоватыми оттенками.

—Это же бодяга, блядь.

—Ну да, — фыркнул Блюдуд.

И тут раздались тяжкие шаги, будто это шёл Тиран. Тяжелые шаги. Медленные. Уверенные. Сверху. Кап-кап-кап - то ли с потолка капало, то ли это был пот наливающегося гневом сторожа.

Дверь распахнулась с такой силой, что отскочила от стены и чуть не захлопнулась обратно. В проеме стоял сторож по имени Уйгур - два метра мускулов и злобы. Его лицо напоминало пельмень после неудачной попытки сварить. В руке - дубинка, которая явно видела больше драк, чем местный участковый.

—А вы, бляди, чё тут делаете?—! его голос грохотал, как пустые бочки по бетонному полу.

Гробовая тишина повисла в воздухе. Блюдуд медленно поднял бутылку, как школьник, пойманный за курением.

—...Сок пьем?

Уйгур замер. В его маленьких глазках читалась настоящая когнитивная диссонанция.

—Это детское питание!— заревел он, тряся дубинкой так, что та завыла в воздухе.

—Ну да, — кивнул Кулкид — Мы... проверяем качество. Соцопрос.

Пауза растянулась на вечность. Уйгур моргнул. "Вы... дебилы?"

Блюдуд глубоко вздохнул. "В какой-то степени". И швырнул бутылку.

Стекло разлетелось о лоб Уйгура с хрустом, достойным киношного экшена. "АААРГХ!" - его вопль эхом разнесся по коридорам, когда водка попала в глаза.

—Бежим! — Кулкид схватил ящик, почувствовав, как мышцы спины тут же взбунтовались против такого обращения.

— Куда?! — завопил Блюдуд, уже разворачиваясь к выходу.

—Отсюда!

Они рванули по коридору, Уйгур - за ними, спотыкаясь и ругаясь на смеси русского, узбекского и того языка, на котором обычно ругаются, когда наступают на деталь от конструктора босой ногой.

На лестнице Блюдуд поскользнулся на мокрой тряпке и врезался в стену.

—КАКОГО БЛЯТЬ…?!

—Не останавливайся!— Кулкид схватил его за шкирку, как мать-кошка котенка.

Уйгур был уже в полуметре, его дыхание обжигало спины пацанов. И тут... БАХ! Его нога соскользнула с той же злополучной тряпки, и двухметровая гора мяса рухнула вниз, как мешок с картошкой, который забыли вовремя подхватить.

—...Вот и славно— выдохнул Блюдуд, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла.

Они выскочили во двор, где ночной воздух показался им невероятно свежим после подвальной вони. Ящик - при них. Достоинство - где-то там, в подвале, рядом с храпящим Уйгуром.

—Главное - Шеду не говорить, что мы чуть не спалились— прошептал Кулкид, поправляя сбившийся на бок ящик.

—Ага. Скажем, что жирдяй сам упал — предложил Блюдуд, вытирая пот со лба.

И они растворились в ночи, оставив за спиной только храп поверженного гиганта и лужицу "детского питания", медленно впитывающуюся в трещины асфальта.

Таратайка Шедлетского вынырнула из темноты, как призрак, фары выхватывали из мрака пыльную дорогу, кусты, их самих — запыхавшихся, с ящиком в руках.

— Запрыгивай, говнари!

Шед, полувысунувшись из окна, орал так, будто они были на другом конце улицы.

Дверь распахнулась. Они ввалились внутрь, ящик грохнулся на сиденье. Машина рванула с места, шины взвыли. В зеркале мелькнули огни фонарей, силуэты охранников, бегущих к забору.

Шед хрипло рассмеялся, одной рукой крутя руль, другой хватая бутылку из ящика.

— Ну чё, орлы? Настоящие налётчики, блядь!

Он открутил крышку зубами, плеснул в рот — и тут же выплюнул в окно.

— Твою мать, это же бодяга! Ну и дерьмо...

Блюдуд неуверенно потрогал бутылку.

— Так зачем тогда...

— А хуй его знает! — Шед швырнул бутылку под ноги. — Просто чтоб вы, сцыкуны, не маялись хренью. Всё равно бы вас там поймали — без меня.

Кулкид молча смотрел в окно. Улицы пустынны. Фонари мелькали, как пьяные глаза.

Шед внезапно стал серьезен.

— Слушайте сюда. Этот детдом — гниль. Но трогать его — себя хоронить. Там замешаны не только мусора.

Калымага Шеда врывается во двор как снаряд, выплевывая из выхлопной трубы клубы ядовитого сизого дыма. Машина совершает полуторный пируэт на месте. Дверь распахивается с таким треском, будто сама машина вздохнула: "Ну наконец-то". Из нее выкатывается Шедлетский - красный, как рак после марафона, с лицом, на котором написано "Я или сейчас кого-то убью, или лопну от злости". В руках он сжимает ящик водки так, будто это голова его злейшего врага, а не жалкая коробка с бутылками.

— Родной мой, извини меня, блядь, пожалуйста! — его голос раскатывается по ферме, пугая даже свиней, которые уже видели в жизни всякое.

На крыльце, как статуя Командора, застыл 1x1x1x1. Его скрещенные руки и взгляд говорят четче любых слов: "Ну давай, уёбок, удиви меня".

Из машины выпадают два тщедушных силуэта — Кулкид и Блюдуд. Они выглядят так, будто их только что вывернули наизнанку и обратно. Блюдуд, широко раскрыв глаза, будто он на сова, увидевшая порно, шепчет:

— Мы... мы рисковали жопами...ради этого?

Кулкид медленно поворачивает к нему голову, его лицо — шедевр немого кино: "Я видел конец света, и это было смешно".

Шед тем временем с грохотом, достойным падения Вавилонской башни, ставит ящик перед 1x1x1x1.

— Вот, сука, держи. Хотя мог бы просто в магазин сходить, но нет, блядь, надо было детей на утилизацию слать!

1x1x1x1 совершает медленный взгляд: ящик — Шед — ящик. Его лицо проходит все стадии принятия неизбежного: от отрицания до просветления.

— Это та самая палёная бодяга из детдома?

— Ну да! — Шед разводит руками с видом человека, который только что изобрел велосипед. — Ты же хотел извинений? НА, ПОЖАЛУЙСТА!

Тишина. Даже свиньи перестали хрюкать, чувствуя приближение исторического момента.

1x1x1x1 с церемониальностью сомелье берет бутылку, откручивает крышку и нюхает. Его лицо искажается в выражении "Я только что понюхал то, чем мой дед мыл ноги".

— Шедлетский... — его голос тих, как у палача. — Ты послал детей воровать ЭТО... вместо того чтобы просто купить нормальную водку?

Шед задумывается. В его глазах видно как он пытается найти логичное объяснение. Наконец он пожимает плечами:

— Ну... да?

1x1x1x1 молнией хватает первую попавшуюся тряпку, которая, по иронии судьбы, оказывается его же грязной рубахой и со всей дури шлепает Шеда по физиономии.

— АХ ТЫ ЖИРНЫЙ КОЗЁЛ!

ХЛОП! Звук влажной тряпки по щеке разносится эхом, будто выстрел

Блюдуд фыркает, быстро прикрывая рот рукой. Кулкид закрывает лицо ладонью, но по дрожащим плечам видно — он ржет как сумасшедший. Свиньи в загоне начинают волноваться — они явно ставят на драку.

Шед стоит, моргая, с мокрой щекой и выражением человека, который только что осознал, что Земля круглая. Проходит вечность. Наконец он произносит:

— ...Справедливо.

Затем берет бутылку из рук 1x1x1x1 с достоинством фараона, принимающего дань.

— Но раз уж добыли — давай бухать.

1x1x1x1 вздыхает, но берёт вторую бутылку.

Все сидят за столом, 1х1х1х1 сжал в кулаке гранёный стакан. Водка внутри мутная, желтоватая — как будто её уже один раз пили, а потом выдохнули обратно. Он зажмуривается, делает глоток — лицо сводит судорогой, будто он только что проглотил раскалённый гвоздь.

— Бля... — выдавливает он, стуча стаканом по столу. — Это не водка. Это химическая атака.

1x1x1x1, медленно поворачивает голову к пацанам. Взгляд тяжелый.

— Слушайте сюда, оба. — Голос низкий, ровный, будто из динамиков в автозаке. — Про директора — забудьте. Нахуй. Навсегда.

Кулкид автоматически кивает, как будто его дернули за веревочку. Блюдуд вздыхает, постукивает пальцами по столу.

— Ну бля... — тянет он. — А мы уже думали революцию вершить.

1x1x1x1 медленно наклоняется вперёд. Тень от него ложится на стол.

— Революцию? — повторяет он. — Ты знаешь, чем заканчиваются революции, умник?

— Ну... победой народа? — неуверенно бросает Блюдуд.

— Говном в тарелке. — 1x1x1x1 стучит пальцем по столу. — Потому что народ — это я. А я — это комуналка, которую надо платить. А директор — это те деньги, которые на эту комуналку падают. Понял?

Блюдуд морщится:

— Ну, если так объяснять...

— Я не объясняю. Я говорю. — 1x1x1x1 отхлёбывает ещё водки, морщится ещё сильнее. — Вы думаете, я люблю этого уебка? Нет. Но я люблю горячую воду. А она у меня есть, пока он мне деньги отсыпает.

Шед ржёт, подливая себе:

— Вот и вся революция, пацаны. Кто платит — тот и музыку заказывает.

Кулкид переводит взгляд на Блюдуда. Тот разводит руками:

— Ну ладно... значит, пока что не свергаем.

1x1x1x1 удовлетворенно хмыкает, отодвигает стакан.

— Умный мальчик. — Потом вдруг добавляет: — Но если решите всё-таки свергать — начинайте с мэрии. Там денег больше.

Шед фыркает, чуть не подавившись самогоном.

— Вот блядь, теперь они и правда начнут.

— ...А можно хотя бы машину директора поджечь? — не сдаётся Блюдуд.

1x1x1x1 устало закрывает глаза.

— Только если страховку оформите.

Шед хлопает по столу:

— Ну всё, хватит политики! Давайте лучше про важное поговорим.

— Про что? — хором спрашивают пацаны.

— Про то, как мы завтра будем этот бодяжный ящик впаривать.

Тишина.

— ...А можно всё-таки про революцию? — шепчет Блюдуд.

— Нет.

Кулкид внезапно поднимает голову, его глаза сужены подозрительно. Он тычет вилкой в сторону Шедлетского:

— Шед, а какого хуя ты нас вообще потащил за этой водкой? Чтобы извиниться? — Он делает паузу, переводит взгляд на 1x1x1x1. — Вы чё, как бабы на ссоре? Что вообще произошло?

В кухне воцаряется гробовая тишина. Даже муха, летавшая над кастрюлей сзади, замирает в воздухе.

Шедлетский медленно ставит стакан.

— Пацан, — начинает он торжественно, — ты слишком молод, чтобы понимать...

— Да хуйню ты несёшь! — перебивает 1x1x1x1, хлопая ладонью по столу так, что ложки подпрыгивают. — Рассказывай уже, а то пацан прав — реально как бабы с базара.

Шед вздыхает, почесывает щетину. Его взгляд становится мечтательным, как у алкоголика, вспоминающего первую рюмку.

— Ну... — он крякает. — Вчера вечером. Баня. Последняя бутылка...

— О, блядь, — закатывает глаза 1x1x1x1.

— Я предложил на двоих разделить, — продолжает Шед, размахивая руками. — Он — говорит "пополам". В общем...

— В общем, жирный жмот не хотел делиться, — резюмирует 1x1x1x1.

— Я не жмот! — возмущается Шед. — Я эконом! И вообще, это был мой самогон!

— Твой самогон? — 1x1x1x1 вскакивает. — Это мой рецепт, мой сахар и мой спирт, который ты спёр!

Шед краснеет:

— Ну и чё? Я же улучшил! Добавил...

— Добавил блядь активированный уголь и назвал это "фильтрацией"! — орет 1x1x1x1. — Это же надо было додуматься! Ты знаешь, какое у меня утро было?!

Блюдуд, который до этого молча наблюдал за разборками, вдруг оживляется:

— О, так вы из-за бухла разругались? Серьёзно? Я думал, вы там... ну... — он делает многозначительную паузу, — про что-то важное.

Оба взрослых мужика поворачиваются к нему, их лица выражают идентичное "заткнись, пацан".

— Ладно, ладно, — Блюдуд откидывается на стуле, поднимая руки. — Просто уточнял.

Кулкид качает головой:

— Бля... и из-за этого вы нас на кражу водки послали? А могли бы просто в магазин сходить.

— А где деньги? — хором спрашивают Шед и 1x1x1x1.

— Ну... украли бы, — пожимает плечами Кулкид.

1x1x1x1 тяжело вздыхает, наливает себе ещё:

— Вот и весь разговор. Живём как умеем.

Шед согласно кивает, чокается с ним:

— За наше дерьмо.

Пацаны переглядываются. Блюдуд шепчет:

— Ну чё, революцию отменяем?

Кулкид вздыхает, наливает себе компоту

— Откладываем. Пока эти два деда не переругались из-за следующей бутылки.