гнилое причастие 1-3
Церковь в посёлке — это кукольный театр для дебилов.
Белёсые стены, облупленные фрески с кривыми ангелами, бабки в платочках — всё это бутафорский рай для тех, кто боится настоящего ада. Раз в год сюда тащат куличи, словно мёртвые дары мёртвым богам.
Но настоящая вера начинается за ржавыми воротами заброшенного санатория. Его купили за три ящика водки и молчание участкового. Раньше здесь лечили туберкулёз, теперь лечат души — выжигая их паяльником, выбивая молотком, вываривая в кипятке.
Братство воскрешающего света это место, где молитвы пахнут гниющими ранами, а святые дары это плоть неверных. Где кресты венчают не купола, а ребра последних праведников.
Коридоры санатория пахнут трупами и ладаном. На стенах — иконы, написанные кровью. Полы скользкие — не от воды, а от соплей, слез и спермы, потому что "очищение" бывает разным.
"Бра́тїѧ! вы̀ не умрете! вы̀ переродитесь!"
Голос Дусекара расколол тишину, как топор – хриплый, пропитанный дымом самодельных свечей. Его синяя тыква-голова качалась в такт словам, а глаза, горели как угли в аду.
Паства замерла.
Одни — фанатики, готовые резать глотки за "истину". Другие — маргиналы, которым просто некуда деваться. А третьи.. уже мертвы, но ещё не знают об этом.
****
Он упал на дно не от того, что все хуево, а от того что сам захотел туда.
Ту тайм ебнулся. Не просто так, а по-полной. Его жизнь уже давно превратилась в пиздец: гнилые вены, пустые шприцы, глаза, в которых не осталось ни капли света. Он жил в подвале хрущёвки, где стены плакали плесенью, а воздух вонял смертью и блевотиной.
Он впервые укололся в 17, в грязном подъезде за школой. Не от отчаяния — от скуки. От того, что весь этот мир — дерьмо, а героин хоть на пару часов делает его золотым. Первый удар по вене — и он понял: это оно. То самое чувство, когда Бог наконец-то заткнулся.
За время пока он торчал, то от него все отвернулись. У родителей украл все сбережения на дозу и вынес все ценности, чуть не угодил в тюрьму за кражу, а также грабил пенсионерок которые сами еле концы с концами сводили.
К 19 он уже не чувствовал себя человеком.
Вены стали чёрные, колоться некуда и приходилось в пах. Зубы сгнили, часть отвалилась уже, а кожа в язвах, да так что он не мог снять с себя штаны ниже колена. Из дома выгнали и он прибился к подвалу какого-то дома на грязный матрас и это его единственный оставшийся дом. Стены зелёные от плесени и от них был воздух густым, пах как гнилой суп с яблоками, а его спальное место насквозь пропитано мочой и кровью таких же торчков как и он, кишащее опарышами.
Он не нашёл дозы. Не просто "не нашёл", а выскреб все щели, все гнилые карманы, все забытые уголки, где могла заваляться хоть пыль от винта. Сначала он шарил по помойкам за закусочной, где барыги иногда выбрасывали пустые пакетики с каплями. Лизал их, как собака, пока язык не онемел от химии. Ничего.
На второй день попытался отжать у школьников. Но те уже знали его в лицо – разбежались, как тараканы. Один, жирный, в кожанке, даже плюнул ему в лицо и засмеялся. Ту Тайм упал на колени и собирал с земли пыль, надеясь, что там что-то есть.
На третий день он полз, брюхо горело, будто в нём тлели угли. Кишки скрутились узел, и каждый шаг отдавался разрывами где-то внутри.
Рынок.
Он знал это место – тут всегда можно было выпросить хоть мелочь. Но в этот раз выпросить не удалось ничего. Бабки, эти сморщенные ведьмы, зашептались, как только увидели его.
– Опять этот гнида! – одна крестилась, словно он был бесом.
– Уберите его! – вторая замахала руками, будто отгоняла ворону.
Третья, самая старая, плюнула ему под ноги и прошипела:
—Сдохни уже, тварь.
Он попытался заговорить, но изо рта вырвался только хрип – горло сожгло кислотой.
А потом пришла скорлупа. Это не люди. Это что-то другое – дети улиц, которые вылупились из грязи и теперь охраняли. Первый тощий, с заточкой из ложки, второй жирный с цепью от собак, третий молчаливый, просто сжал кулаки.
– Чё, падла, опять тут? – Тощий ткнул его ножом в бок.
Ту Тайм не почувствовал боли – только тёплую струйку по рёбрам.
– Давай, сука, вали! – Жирный пинал его грязным сапогом, пока тот не скатился в канаву.
Они смеялись, когда он забился в судорогах. Потом ушли, оставив его в луже мочи – своей или его, он уже не понимал.
Тело предало его окончательно. Вены – чёрные, как старая смола, рвались при любом движении. Жопа – гнила, уже не мог дать трахнуть себя за дозу, также как и отсосать. Ту тайм не мог срать уже неделю, когда пытался – выходила только чёрная слизь, густая, как нефть. Запах стоял такой, что даже крысы не подходили. Один раз он засунул палец внутрь, пытаясь прочистить запор, но вытащил палец с чем-то белым на ногте — личинки.
Он остался совсем один, никого не было рядом. Ни барыг, ни шлюх, ни даже ментов. Они исчезли, будто его уже вычеркнули из мира. Ту Тайм лёг на пол в подвале, сжался в комок и слушал, как тело разлагается заживо. Просто лежал – в луже собственной мочи, воняющей гнилыми яблоками и железом. Крысы уже не подходили. Даже они поняли, что от него нечего взять, кроме смерти.
Тело отказывалось, руки дрожали, как у старика, пальцы скрючились, будто хотели вцепиться в жизнь, но не смогли, живот ввалился, кожа обтянула рёбра, как гнилая ткань на каркасе. Задница гноилась, и каждый пульс отдавался жгучей волной по всему телу.
Он закрыл глаза
И тогда... Они пришли. Сначала заскрипела дверь, потом шаги – медленные, тяжёлые, будто кто-то волочил за собой что-то мокрое. Ту Тайм не открыл глаза.
– Вот он, – сказал хриплый голос.
– Живой? – спросил второй, более молодой, но с каким-то гнилым оттенком.
– Пока да.
Кто-то наклонился и Ту Тайм понял, что его нюхают.
– Готов, – произнёс первый. – Тело сломлено. Душа пуста. Идеальный сосуд.
Руки схватили его. Грубые, в мозолях, с длинными ногтями, впившимися в кожу. Он не сопротивлялся, зачем?Его поволокли по лестнице вверх. К свету, который оказался ещё страшнее тьмы.
Его вытащили на улицу и кинули в багажник машины, захлопнув крышку как гроб. Москвич тащился по разбитой дороге, подпрыгивая на колдобинах, будто грёбаная телега с трупами. Ту Тайм болтался в багажнике, как мешок с костями, каждый удар колеса о камень отдавался в его гниющем теле новым всплеском боли.
Багажник вонял бензином, ржавчиной и чем-то сладковато-трупным — то ли предыдущий пассажир тут сдох, то ли просто забыли кусок мяса. В щели сочился тухлый свет фонарей, и Ту Тайм видел, как по стенке ползет жирный таракан, будто проверял, не конкурент ли тут.
— Бля... — прохрипел он, но голос рассыпался в кашле.
Из салона донеслось бормотание:
— "Не ори, гнида. Скоро будешь как новенький."
Голос был хриплый, словно его пропустили через мясорубку с битым стеклом.
Москвич резко затормозил. Ту Тайма швырнуло вперед, лицом в запаску, покрытую плесенью. Потом дверь багажника распахнулась, и его выдернули за ноги, как дохлую собаку и затащили в монастырь.
Здание стояло, как прокаженный великан: облупленные стены, выбитые окна, забитые досками двери. На крыше торчал ржавый крест, перекошенный, будто его воткнули пьяные. Из трубы валил черный дым — не печной, а будто там жгли что-то ненатуральное.
— Добро пожаловать в рай, сука, — хохотнул один из тех, кто тащил его.
Ту Тайма потащили по коридору. Пол скрипел, прогибался, словно вот-вот провалится в подвал. Стены были исписаны чем-то — то ли кровью, то ли дерьмом. На полу валялись шприцы, окурки и пустые бутылки с остатками освящённой воды.
Торчка волокут по коридору, швыряют в "омовенную" — комнату с жестяным корытом, ржавым шлангом и куском хозяйственного мыла, который больше похож на окаменевший труп мыши.
Сначала его швыряют в ледяную воду — не чтобы смыть грязь, а чтобы сбить вонь.Чистят щёткой по металлу, сдирая верхний слой кожи вместе с коростами.Кровь? Ну и хуй с ней.
После банных процедур его прижимают к столу и достают переделанный паяльник с насадкой в виде знака респавна (да, тот самый).
—Это знак избранных, — бормочет тот, что держит его голову.
—Знак того, что ты теперь наш, — добавляет второй, нажимая раскалённое железо ему на лопатку.
Запах горелого мяса заполняет комнату. Ту Тайм не кричит — у него просто нет сил. Только тихий хрип, как у пса, которого переехали, но не добили.
Через мгновение после клеймирования он почувствовал что его руку резко схватили и что-то вкололи. Резкий холод пробежался по телу, а боль перестала мучать, лишь отдавалась тяжестью. Сильное обезболивающее созданное в кустарных условиях вперемешку с дезоморфином, сильное комбо.
Затем его приводят в келью — комнату с матрасом в коричневых пятнах и иконой, на которой лицо святого замазано кровью.
Азур сидит на краю кровати. Он не похож на фанатика — слишком спокойный, слишком человечный. Но в глазах — та же пустота, что и у всех здесь.
— Ты теперь мой, — говорит Азур, проводя пальцем по гниющей щеке Ту Тайма. Его прикосновение обжигает, как спирт на открытой ране. — Ты будешь есть, когда скажу. Спать, когда разрешу. И умирать... — он наклоняется ближе, дыхание пахнет мёдом и формалином, — ...когда прикажу.
Ту Тайм молчит. Его язык — сухой лоскут кожи, глаза — два потухших угля в черепе. Даже боль уже не заставляет его дергаться. Он стал идеальным сосудом — пустым.
Азур улыбается. Его зубы слишком белые, слишком ровные — как у трупа после работы патологоанатома.
— Но сначала... ты отдохнёшь. — Азур развалился на кровати, затягиваясь самокруткой. Дым стелется сизыми клубами под потолком, смешиваясь с запахом плесени и дешёвого одеколона.
Ту Тайм стоит посреди комнаты, мокрый, дрожащий, с выжженным на лопатке знаком. Его рваные шмотки валяются на полу, рядом с пустой бутылкой из-под боярышника и засохшим куском хлеба.
— Ложись.
Кровать скрипит, когда Ту Тайм опускается на край. Матрас продавлен, пружины торчат, как рёбра у сдохшей собаки. Азур смотрит на него, щурясь сквозь дым.
Ту Тайм молчит. Глаза пустые, как у рыбы на льду.
— Спи. Завтра начнётся твоя новая жизнь.
Ту Тайм пытается заснуть. Он лежит, уставившись в потолок, где трещины складываются в лики святых, а пятна плесени — в карту ада. Азур храпит рядом, одна рука брошена поверх него, как кандалы.
***
5:30. Колокол бьет по ржавой трубе. Не звон – тупой металлический стон, как будто бьют по пустому газовому баллону.
Ту Тайм открывает глаза. Потолок всё тот же – трещины теперь складываются в пляшущих демонов. Азур уже на ногах, тянется, хрустя позвонками.
- Вставай, сосуд. Сегодня день Очищения.
Ту Тайм встаёт и идёт вместе с Азуром на молитву, следуя за ним по пятам.
6:00. Все 23 члена секты стоят в подвале-часовне. Стены выкрашены смесью извести и крови животных. Вместо иконостаса – ржавая решетка с прикованным к ней скелетом. Говорят, это "первый просветленный".
Дусекар, глава секты, выходит вперед. Его ряса пропахла потом и формалином.
— Бра́тїѧ! – голос как скрип несмазанных петлей. – Дне́сь мы̀ продолжимъ умерщвлѧть пло́ть ра́ди бессмертїѧ дꙋ́ши!
Хором повторяют молитву-заклинание, составленную из обрывков псалмов из разных религий, переведённый на церковнославянский. Ту Тайм шевелит губами – он еще не выучил слова.
7:00 — Завтрак в Братстве Воскрешающего Света.
Коридор в подвал пахнет сыростью и горелым мясом — вчерашнее "очищение" плоти оставило следы. Ту Тайм спускается последним, пошатываясь. Ноги вязнут в чем-то липком на ступеньках — то ли кровь, то ли протухший кисель из прошлого причастия.
Столовая — бывшая котельная. Длинный стол из ржавых металлических листов, скамьи — сбитые из гнилых досок. На стенах — углем начертаны цитаты из "Священного Устава":
*"Пло́ть — тюрьма. Гла́дъ — ключъ."
"Єшь что́бы страдать. Страдай что́бы жить вѣ́чно."
Члены секты сидят молча, руки сложены перед собой. Ни смеха, ни разговоров — только хриплое дыхание и звук капающей воды из трубы.
На завтрак давали кашу. Серо-зеленая масса, больше похожая на штукатурку. Сегодня в ней плавают какие-то черные точки — то ли мак, то ли жуки. К каше шёл хлеб, твердый как камень, такое ощущение что его прятали ещё со времён блокады Ленинграда. А чай по факту ржавая вода с запахом полыни от которой немеет язык.
Перед приемом пищи Дусекар читает, остальные повторяют монотонно, как зомби:
"мы̀ вкꙋша́емъ тлѣ́нъ что́бы ѻтвергнꙋть є҆го̀. мы̀ принимаемъ мꙋ́кꙋ что́бы вознестись."
Первый укус. Обязательно медленный, с осознанием боли. Если кто-то жует слишком жадно — получает удар палкой по пальцам. Самое главное никаких стонов, даже если зубы натыкаются на камень в хлебе.
Ту Тайм давится, но глотает. Живот сводит от голода, но есть больше нельзя — порции отмерены строго.
Азур, сидящий во главе стола, наблюдает. Его миска пуста — старшие братья едят отдельно, после. Он ухмыляется, видя, как Ту Тайм сдерживает рвотный спазм.
— Хорошо, — кивает он. — Сегодня ты принял страдание. Завтра примет его душа.
8:00 — Физические испытания.
Двор секты напоминает зону строгого режима. Ржавые автомобильные покрышки, мешки с битым кирпичом, бочка с ледяной водой. Дусекар стоит на импровизированном помосте из сколоченных ящиков, его ряса развевается на ветру как грязный флаг.
"Дне́сь несемъ кре́стъ своего̀ тѣ́ла!" — его голос режет уши, как тупой нож. — "кто̀ у҆паде́тъ — бꙋ́детъ чистить уборнꙋю ѧ҆зы́комъ!"
Испытание 1: "Круг покаяния"
Каждому на шею вешают автомобильный аккумулятор с приваренной цепью. Нужно:
1. Ползти на коленях по гравию (специально насыпали осколки кирпича)
2. Тащить за собой покрышку с привязанным к ней мешком песка
3. Читать молитву, не сбиваясь
Ту Тайм получает дополнительный груз — ржавую гирю на верёвке. Она бьёт его по ногам, оставляя синие пятна. Азур идёт рядом и щёлкает плетью возле его уха.
Испытание 2: "Стена страдания"
Голыми руками нужно:
- Перетащить 50 кирпичей через двор
- Сложить их в пирамиду
- Каждый кирпич перед укладкой целовать со словами: "Принимаю боль во спасение"
Пальцы кровоточат, ногти отслаиваются. Один из братьев теряет сознание — его тут же обливают ледяной водой из бочки и заставляют начинать сначала.
Испытание 3: "Путь просветления"
Самый страшный этап:
- На спину каждому кладут доску с гвоздями (тупыми, чтобы не протыкали насквозь, но давили)
- Нужно проползти 30 метров по бетону, усыпанному солью
- В конце — выпить "эликсир очищения" (моча с пеплом)
Ту Тайм ползёт последним. Гвозди впиваются в свежие раны от вчерашней порки. Соль въедается в содранные колени. В глазах темнеет, но Азур бьёт его палкой по спине:
"Страдай ярче! Твоя боль — ступень в бессмертие!"
Когда он доползает, из его рта идёт пена. "Эликсир" выворачивает желудок наизнанку. Но сегодня он молчит — не издаёт ни звука.
Дусекар одобрительно кивает:
"Прогрессъ. вчера̀ рыда́лъ. Дне́сь молчи́тъ. Завтра — бꙋ́детъ улыбатьсѧ."
На часах 11:30, самые слабые уже мочатся кровью. Но это только начало дня...
12:00 — Лекция Дусекара "Искусство священного страдания"
В бывшей кочегарке, переделанная под "лекторий". Стены испещрены угольными надписями: "Боль — ѧ҆зы́къ Богѡ́въ" "Кро́вь — черни́ла длѧ но́вой сꙋдьбы҄". В центре — деревянный крест, на котором висит полуразложившийся труп крысы.
Дусекар восседает на троне из сколоченных ящиков, покрытых выцветшей бархатной тряпкой. В руках — кочерга, которой он время от времени стучит по железной печке, подчёркивая важные моменты.
Тема дня:"Как отличить обычную боль от просветляющей?"*
Дусекар хрипит, выплёвывая слова, как горячие угли:
— Бра́тїѧ! Дне́сь мы̀ наꙋчи́мсѧ слышать боль. ѻ҆бы́чный человѣ́къ стонетъ когда̀ є҆мꙋ̀ больно. Просветленный — слꙋ́шаетъ є҆ѐ. Ка́ждый ударъ ка́ждый ѻжогъ — это бꙋ́ква и҆зꙿ кни́ги Перерожденїѧ. Надо только уметь читать.
Он резко бьёт кочергой по печке — звон заставляет всех вздрогнуть.
— Вопро́съ: аще во вре́мѧ самобичеванїѧ ты̀ кричишь — это сла́бость и҆лѝ моли́тва?
Молчание.
— Правильный ѿвѣ́тъ: это грѧзный шꙋ́мъ! настоѧ҄щаѧ моли́тва беззвꙋчна. Ка́къ ꙋ тꙋ̀ Тайма вчера̀ — ѻнъ рыда́лъ но внꙋтрѝ. Это нача́ло
Дусекар машет рукой, и два младших брата тащат вперед "кающегося" — тощего парнишку с выбитыми зубами.
— Вотъ! Этотъ мꙋсоръ вчера̀ стоналъ во вре́мѧ ночного бдѣ́нїѧ. Дне́сь ѻнъ у҆знае́тъ разницꙋ междꙋ̀ скотской болїю и҆ свѧтой.
Процедура "Очищение слуха":
- Кающемуся зажимают голову между досками.
- В уши заливают растопленный воск со святой водой (на самом деле — с мочой Дусекара).
- Когда воск застывает — резко выбивают палкой.
Парень бьётся в конвульсиях, но не кричит — губы закушены в кровь.
— Ви́дите? Тепе́рь ѻнъ слы́шитъ боль пра́вильнѡ.
Дусекар спускается с трона и ходит между рядами, тыча кочергой в случайных братьев:
— ты̀! Аще при бичеванїи тебѐ хочетсѧ плакать — кꙋ́да до́лжна и҆дтѝ энергїѧ?*
— В... в землю, через ноги
— Идїотъ! въ глаза! Что́бы слеза̀ выжигала грѣ́хъ!
Он бьёт неудачника по коленям, тот падает.
— Следꙋющїй! Ско́лькѡ ударовъ плетїю считаютсѧ "благода́тными"?
— Сорок?..
— Сракъ — длѧ новичковъ! Настоѧ́щїй подви́жникъ считаетъ до трехсотъ и҆ начина́етъ снача́ла!
Лекция окончена.
Следующий этап дня — 18:00. Вечернее очищение.
Очищение проводится в подвале с низкими сводами, освещенный тремя коптящими факелами. В центре — каменная купель, наполненная не водой, а ржавой жижей из святого источника, а на самом деле — ржавая бочка с дождевой водой, смешанной с пеплом, солью и кровью предыдущих "очищений".
Дусекар стоит на возвышении, его тень пляшет на стене, как демон. В руках — плеть с девятью хвостами, каждый украшен рыболовными крючками.
— Бра́тїѧ! Пришло̀ вре́мѧ сбросить ко́жꙋ!
Все раздеваются догола. Ту Тайм дрожит, но Азур резко дёргает его за волосы:
— Сними всё. Даже стыд.
Затем омовение. По очереди заходят в купель. Вода ледяная, с резким запахом гниющего металла.
— трѝ погрꙋже́нїѧ! — орет Дусекар. — Пе́рвое — длѧ тѣ́ла! Втрае — длѧ дꙋ́ши! Третье — длѧ бꙋдꙋщего перерожденїѧ!
Ту Тайм задерживает дыхание, но при третьем погружении кто-то сверху давит ему на голову, не давая всплыть. Он захлёбывается, глотая жижу, прежде чем его вытаскивают за волосы.
— Храшо! Тепе́рь грѣ́хъ выхо́дитъ чрезꙿ легкїе!
Последний этап. Исповедь.
Каждый становится
на колени перед братией и громко кается в грехах, пока Дусекар избивает плетью по спине по 20 раз каждого
— Я слаб! Я жаждал воды вчера! — кричит один.
—Я мечтал о хлебе! — рыдает другой.
Ту Тайм молчит. Азур шепчет ему в ухо:
— Значит, будешь каяться без слов.
Ту Тайм стоит на коленях последним в очереди. Перед ним — мокрая от крови солома, на которой уже корчатся двое братьев, получивших свои двадцать.
Дусекар обматывает рукоять плети ржавой проволокой — чтобы не выскользнула из ладони.
— Твой ход, сосуд.—Азур толкает Ту Тайма вперёд. Не даёт ему подстелить под колени тряпку.
— Без подкладки. Так больнее.
Первый удар — свист в воздухе, потом треск по голой спине. Красная полоса вспухает мгновенно.
— Разъ! — орет Дусекар.
Ту Тайм не дёргается. Сжал зубы так, что щёлкают суставы челюсти.
Второй удар — перекрещивает первый. Кровь выступает капельками
— Два́!
Азур наклоняется, дышит ему в ухо:
— Кричи. Это же очищение.
Третий удар — крючки на концах плети цепляют кожу, рвут. Лоскут кровавой корки от старой язвы висит, как лохмотье.
— Три́!
Ту Тайм качается, но не падает. Пальцы впились в собственные бёдра так, что ногти вошли в старые язвы.
Десятый удар — спина уже не кожа, а мокрое месиво. Кто-то из братьев рвёт в углу.
— Десять! Половина!
Азур берёт Ту Тайма за волосы, приподнимает его голову:
— Смотри. На тебя все смотрят.
Братья шепчут, слюнявят губы. Кто-то даже трогает себя под рясой.
Пятнадцатый удар — плеть попадает по почкам. Ту Тайм взвывает, но не слова, только хрип, как у перебитой собаки.
— Пятна-а-адцать! — поёт Дусекар, размахивая окровавленной плетью.
Двадцатый удар — специально по шее, чтобы шрам было видно под воротником.
— Два-а-адцать!
Братья аплодируют.
Сейчас причастие.
В конце все получают по уходу "святого эликсира" — мутной жидкости, которая является дезоморфином
Тело тут же сводит судорогой.
Кожа горит. В ушах звон. Где-то в углу один из братьев блюёт, но Дусекар только смеётся:
— Вотъ ѻ҆на̀ пра́вда! Вотъ ѻно ѻ҆чище́нїе!
Азур хватает Ту Тайма за плечо:
— Сегодня ты прошёл. Завтра будет хуже.
***
Ту Тайм лежит на животе, дрожащая спина – кровавое месиво после вечерней порки. Каждый вдох – как нож под рёбра.
Азур сидит верхом на его пояснице, раздавливая его тазом в матрас. Пальцы скользят по рваным полосам, собирают ало-чёрную жижу, мажет её по своим губам.
— Ты сегодня... почти не кричал.
Язык – шершавый, как у кота, он водит по ране, зализывает глубокие разрывы, буравливается в них кончиком, выковыривая запекшиеся кусочки плоти.
— Горько... – смеётся, плюёт комок кровавой слизи на простыню. – но свято.
Его руки ползут вперёд, сжимают Ту Тайма за горло, приподнимают.
— Посмотри, как ты течёшь... – шёпот горячий, как гной в нарыве. – Весь... израненный... мой...
Зубы впиваются в шею, не кусая – целуя. Кровавыми поцелуями, сосущие жизнь через открытые раны.
Внизу – предательская теплота. Азур трётся о его гнилую задницу через грубую ткань рясы, стонет ему в ухо:
— Ты чувствуешь? Это... благодать.
Ту Тайм зажмуривается. Спина горит. Между ног – мерзкое пульсирование. Он ненавидит себя за это. Азур чувствует, смеётся, кусает мочку уха.
***
Ту Тайм сидит на корточках, голый, колени подтянуты к груди. Его бёдра — в язвах, старых, гниющих, с жёлтыми корками и липкими подтёками. Он ковыряет их грязными ногтями, отдирая куски засохшей плоти.
— Не трогай.
Азур бьёт его по руке, хватает за волосы и тянет к себе.
— Это святыня.
Он прижимается губами к самой крупной язве — той, что на внутренней стороне бедра, где когда-то гнила доза. Лижет, медленно, как кот рану, потом впивается зубами.
Ту Тайм дергается, но Азур сжимает бёдра, не давая сомкнуть ноги.
— Ты думал, я не знал?— он смеётся, вытирая рот. — Я знал. Ты пахнешь химией. Как бензин и мёд.
Он засовывает палец под корку следующей язвы, отрывает её и кладёт себе в рот, жуёт.
— Горько.
Потом толкает Ту Тайма на больную спину, тот вскрикивает от боли, но затем шипит и кусает губ. Азур разводит ему ноги и приникает ртом к свежей ране — той, что только что ободрал.
— Ты святой теперь,— шипит он, вылизывая гной. — Твоя плоть — алтарь.
Ту Тайм закидывает голову назад. Потолок плывёт. В ушах — стук крови, чавканье, собственное дыхание.
Азур поднимается, садится на него верхом, берёт его лицо в руки.
— Поцелуй меня.
Губы пахнут кровью и гнилью.
Ту Тайм лежит на спине, рот приоткрыт — не то чтобы добровольно, просто челюсть уже не смыкается от усталости. Азур нависает над ним, капая потом и слюной на его грудь. — Открой шире.
Он зажимает Ту Тайму ноздри, ждёт, пока тот захлебнётся и инстинктивно разинет рот.
— Вот так...
Языком Азур выскребает из-за щеки комок полузасохшего гноя — тот самый, что только что слизал с его бёдер. Перекатывает его во рту, смешивает со слюной, потом прижимается губами к Ту Тайму и проталкивает эту тёплую, солёную массу ему в глотку.
Ту Тайм давится, но глотает.
— Святое причастие,— хрипит Азур, отрываясь.
Он плюёт Ту Тайму в лицо. Слюна тянется нитями, смешиваясь с кровью из разбитой губы.
— Теперь ты чист.
На секунду в комнате тишина.Потом Азур хватает его за волосы и снова впивается в рот, вылизывая остатки гноя с его зубов.
Свеча гаснет.
Завтра будет только хуже
***
Время сочилось, как вонючий гной из прорвавшегося нарыва. Раны не затягивались - они гноились, как похабные язвы на распятом Христе. Азур методично поливал их соляркой слепой веры и поджигал спичкой мнимого спасения.
Его вены чернели, как обугленные ветви в аду. Легкие хрипели, будто два прогнивших брезентовых мешка, набитых ржавыми шприцами. Печень ссохлась в комок, похожий на мертвого алкоголика в брюшной могиле. Но эта разлагающаяся туша продолжала дышать, и дыхание её смердело, как протухшее мясо в помойном баке.
Боженька, сука, явно спал на дежурстве.
Детки с лейкемией — на небеса.
Честные дураки — в землю.
А эта гнида — жила. Как насмешка.
Ту Тайм не умирал. Потому что мёртвые не страдают.
Он проебал всё. Проебал мать, отдавшую последние пятьдесят рублей на валенки, которые он тут же променял на дозу. Проебал отца, чей орден "Красной Звезды" сдал в ломбард за бутылку паленки и винта. Проебал друзей, ободрав их до нитки и спиздив даже ржавые гаражные ворота.
Теперь он — ходячее богохульство.
Его кожа напоминала пергамент, испещренный гнойными язвами. Кровь превратилась в бурду из спирта и сукровицы. Душа, если она вообще когда-то была - обугленный клочок туалетной бумаги с надписью "Прости", застрявший в засранном унитазе мироздания.
А он всё жил. Потому что Бог - не добрый санитар. Он - патологоанатом-извращенец, который обожает ковыряться в самых вонючих трупах.
Азур далеко не ушёл. В семь лет спалил хату вместе с пьяными предками. Отец - алкаш-недобиток. Мать - шлюха, отрабатывавшая бутылку. Это не оскорбления, а сухие факты из его детской карточки в поликлинике.
Первое причастие Азура - папин ремень с пряжкой, разорвавший губу. Первый урок материнской любви - когда она продала его дальнобойщику за бутылку дешевого портвейна. Вернулся он с окровавленными трусами и тремя рублями в кулаке.
В ту роковую ночь он сидел во дворе, наблюдая, как соседский кот играет с еще живой крысой. Родители заперли его в чулане - "чтоб не мешал гостям". Через щель он видел, как отец, красный как вареный рак, орал что-то, а мать, хохоча, уселась на колени какому-то мудаку.
Тихо выбравшись, он нашел в сарае ту самую проволоку, которой отец "воспитывал" его. Спички стащил из отцовских штанов. Разбил керосиновую лампу в спальне и выскользнул на улицу, крепко примотав дверь.
Когда огонь охватил занавески, он уже сидел на заборе. Отец первым понял, что происходит - орал нечеловеческим голосом, колотясь в дверь. Мать металась, как сука в клетке, потом бросилась к шкафу - не за сыном, за бутылкой.
Он наблюдал, как пламя слизывает с них кожу. Пожарные нашли его на том же заборе - болтал ногами, напевал песенку про "рыжего-конопатого".
—Несчастный случай, - вздохнул участковый, разглядывая обугленные останки. Азур молчал. Он уже знал правду - Бог существует. И это он сам.
Психиатры не стали заморачиваться. Быстренько влепили диагноз "вялотекущая шизофрения" и отправили лечиться. Полгода его пичкали галоперидолом, превращая в овощ. Когда надоел - выбросили в детдом, как в выгребную яму.
С семи до семнадцати - десять лет медленного удушья. Каждое утро начиналось с пинка воспитателя и миски баланды с червями. "Ешь, дебил, это твои витамины", - ржали надсмотрщики, наблюдая, как он вылавливает личинок.
Сначала он просто терпел. Жил хуже, чем петух на зоне. В тринадцать перевели в "спецблок" для трудных. Здесь били не для удовольствия, а по науке. После "воспитательных процедур" он неделю не чувствовал пальцев - охранник любил прищемлять их дверью.
К семнадцати он стал идеальным рабом:
- Молчал, когда его ебли
- Улыбался, когда плевали в лицо
- Благодарил за миску баланды.
В день совершеннолетия выдали рваные ботинки и справку. "Иди, тварь", - буркнул охранник. Азур вышел, оглянулся на облезлые стены и пообещал себе: однажды вернется с канистрой бензина.
А пока - город, помойки и первые уроки настоящей жестокости. Детдом научил его главному: страдание либо убьет тебя, либо сделает богом. Он выбрал второе.
Первые дни он ночевал в теплотрассах, грелся у вентиляции забегаловок и клянчил мелочь у бабулек, которые крестились, глядя на его худое, обветренное лицо.
— Слышь, пацан, те че, жрать охота?
Голос хриплый, с перегаром. Азур обернулся — перед ним стоял парень лет двадцати, в кожанке с оторванными рукавами. За ним кучковались еще трое: один с синяком под глазом, второй — с трясущимися руками, третий просто молча курил, уставившись в асфальт.
— Охота,— буркнул Азур.
— Ну и хули тут стоишь? Пошли.
Так он попал в притон — комната в разваленной хрущевке. На полу — матрасы, пропитанные потом, мочой и чем-то еще. Стены в плесени, на потолке — пятна от давних протечек, похожие на лица умерших.
— На, жри.
Азуру сунули кусок хлеба и банку тушенки с ржавой крышкой. Он ел, не разбирая вкуса, а вокруг смеялись, матерились, разливали по стаканам что-то мутное.
— Это поц еще не бухал, да? — спросил кто-то.
— Не бухал.
— Ну щас исправим.
В первый раз он вырвал почти сразу. Второй стакан пошел легче. К третьему мир поплыл, и Азур понял, что нашел замену детдому. Здесь тоже били, но хотя бы не заставляли благодарить.
С тех пор Азур жил в странной, вонючей семье, которую сам Бог забыл благословить.
Это была сборная солянка из отбросов состоящая из: бывших детдомовцев как он, у которых на лбу написано «списанные», наркоманы-беглецы, сбежавшие от родителей, которые их либо лупили, либо просто не замечали, пидоры, которых вышвырнули из дома с криками «лучше б сдох» и просто психи.
Они ютились в разваленной пятиэтажке на окраине, где даже мусора боялись появляться без подкрепления. Полы проваливались, стены были исписаны похабщиной, а вместо дверей висели грязные одеяла, пропитанные потом и кровью.
Выживали воровством, побирались у церкви, продавали ворованную технику, а порой и шабашки подворачивались и делали самую грязную работу.
Азур влился быстро. Он не был сильным, не был умным – но он умел терпеть. А здесь это ценилось больше всего.
В один момент Азура позвали на квартирник. Не то чтобы он был кому-то нужен — просто знали, что он не сопьется до смерти в первый час и не начнет резать всех под психоделиками.
Квартира была типичной развалюхой — облупленные обои, линолеум с дырами, на кухне запах дешевого портвейна и самокруток. В углу громыхало радио, кто-то орал похабные частушки, а на диване валялись две девчонки в полубреду, смеялись и тянули из горлышка какую-то химозную жижу.
Азур пристроился у стены, пригубил стеклянный стакан с мутной гадостью, которая жгла горло.
В углу, под хриплый вой магнитолы, к нему подвалил паренёк — тощий, с провалившимися щеками и глазами, как у дохлой рыбы. Ту Тайм.
— Эй… — голос у него был хриплый, будто наждаком протёртый. — Поделишься?
Он кивнул на таблетки, которые Азур достал из кармана. Дешёвый аптечный кайф — от кашля, от боли, от жизни. Размалывали в порошок, разводили в водке — и вот тебе избавление от проблем.
Азур прищурился. Парнишка был грязный, в рваной кофте, но в глазах — та же пустота, что и у него. Знакомое отчаяние.
— А что мне за это будет? — Азур лениво провёл языком по губам.
Ту Тайм не ответил. Вместо этого он придвинулся ближе, и его пальцы, дрожащие от ломки, скользнули по Азурову бедру.
— Я могу… — он не договорил, но смысл был ясен.
Азур засмеялся. Конечно. Всегда так. Он знал свою цену — красивое лицо, тонкие запястья, живот, открытый чёрным топом, который так нравился мужикам из подворотни. Шлюха. Так его и звали.
Он наклонился, и их губы слились в поцелуе — горьком от спирта, солёном от пота. Рука Ту Тайма уже лезла в его штаны, жадно, как голодный зверь…
— Эй, шлюха! — резкий рывок за шиворот.
Какой-то детина с перекошенным лицом —Санёк, кажется, — оттащил Ту Тайма, швырнув его на пол.
— Ты че, охуел?— Санёк ткнул пальцем в Азура. — Это же гнида! Пососётся — потом не отлипнет!
Ту Тайм поднялся, вытирая губы. В глазах — ни злости, ни обиды. Только пустота.
— Пошёл нахуй, — буркнул он Саньку, но уже отползал в тень.
Азур вытер рот тыльной стороной ладони. Опять. Всегда так. Кто-то решал за него, кому можно, кому нельзя. Даже в этом дерьме у него не было выбора.
— Ладно, шлюха, иди ко мне, — Санёк грубо схватил его за подбородок. — Я тебя лучше развлеку.
Азур потушил окурок об пол и потянулся за стаканом. Главное — чтобы горело.
***
Азура выкинули на рассвете.
Санёк и еще двое держали его за руки, волокли по коридору, где стены пропитались запахом дешевого самогона и гниющей плоти. Он не сопротивлялся — только смеялся, горлом, хрипло, как будто в последний раз.
— Шлюха конченная, — бросил молодой торчок, плюнув ему под ноги. — Ты думал, тебя тут за красивые глазки держат?
Дверь распахнулась. Холодный утренний воздух ударил в лицо, и Азур полетел вниз, по скользким ступеням, ударившись коленом о бетон.
— Не возвращайся.
Дверь захлопнулась.
Он лежал на земле, в луже талого снега и окурков, и снова смеялся. Ну конечно. Так всегда. Сначала детдом, потом эта шайка ублюдков — везде его использовали, а потом вышвыривали, как пустую бутылку.
Найдя силы встать, Азур побрёл по улице, не зная куда. Город только просыпался — бабки с сумками, рабочие в замызганных спецовках. Никто не смотрел в его сторону. А потом он увидел его.
Священник в выцветшей рясе, с синей тыквой на голове и торчащими рогами из веток по бокам. Дусекар.
— Дитя… — голос у него был странный, будто из-под земли. — Ты ищешь путь?
Азур хрипло рассмеялся.
— Я ищу бухло.
Старик не смутился.
— Я дам тебе больше.
Он протянул руку — пальцы длинные, костлявые, с грязными ногтями. Как у мертвеца. Азур замер. В глазах Дусекара горело что-то, от чего стало страшно. Но и… заманчиво.
— Пойдём,— прошептал Дусекар. — Я научу тебя, как сделать боль оружием.
Азур посмотрел на блистер в кармане. На эту жалкую попытку забыться. Потом шагнул вперёд. К новой жизни
***
В те дни секта только начинала формироваться — сборище отверженных, собранных Дусекаром из подворотен, психбольниц и развалин советских церквей.
Первыми адептами были калеки, наркоманы, беглые психи. Те, кого даже криминал выбросил за ненадобностью.
А главные заповеди
"Плоть — тюрьма. Боль — ключ."
"Чем больше страдаешь — тем ближе к Богу."
"Грех не искупить молитвой. Только мукой."
Но для Азура сделали исключение. Азур — "Святой Грешник"
Когда Дусекар привёл его в подвал, где ютилась секта, все замерли.
— Этот не будет гнить с нами, — прошипел старик, проводя костлявым пальцем по Азурову лицу. — Он… чище.
Азур стоял, чувствуя на себе взгляды — голодные, злые, завистливые.
Он выделялся. Лицо — ещё не изуродованное алкоголем и наркотой. Тело— худое, но не сломанное, с бледной кожей, будто специально созданной для греха. Глаза— пустые, но красивые. Как у ангела, который уже упал, но ещё не разбился.
Для него придумали особую роль — роль святой шлюхи.
— Ты не как они, — шептал Дусекар, разглядывая Азура голым при свечах. — твоя плоть… она жертвенна. Через неё говорит Сам Господь.
Азур не сопротивлялся, он научен мучаться.
Первый раз его "освятил" сам Дусекар.
Старик дрожащими руками раздвинул ему ноги, бормоча:
— Прими, чадо… прими Господа в плоть свою…
Азур стиснул зубы. Больно. Но не так, как в детдоме. Здесь было что-то другое — будто его действительно избирали.
После ему сказали:
— Теперь ты выше их. Они очищаются страданием, а ты — принимаешь Бога в себя.
Сектанты смотрели на него с ненавистью и благоговением.Других ломали — били, морили голодом, жгли паяльниками. Азура ублажали, но это было хуже. Он чувствовал себя куском мяса на алтаре. Он начал верить, что в него действительно "входит Бог". Иногда кричал во время ритуалов: "Я чувствую Его! Он во мне!"
Дусекар сделал его "лицом" секты — тем, кого показывали новичкам.
—Смотрите — он святой! Господь избрал его!
Однажды Азур проснётся и поймёт, что Бога здесь нет. Только грязь, ложь и старик, который просто любил ебать красивых мальчиков. Но это будет потом. А пока... он святой и его кормят.
***
Каждый новый день впивался в Ту Тайма, как ржавый гвоздь в гниющую плоть. Время здесь не текло — оно застаивалось, густея вязкой жижей между пальцев, разлагаясь вместе с ним. Он молился. Не тому богу, что на позолоченных иконах, а тому, что копошился в углах, слизывая с его задницы засохшую сперму и гной.
— Прикончи... — его губы, покрытые жёлтыми язвами, шевелились беззвучно. — Или дай сдохнуть...
Но небеса давно забили хуй на его стоны. Забрали утопленника-говночиста, алкаша с проваленным носом, даже крысу— всех, кроме него. Потому что Ту Тайм вонял. Вонял так, что ангелы затыкали носы крыльями, а демоны отползали в тень
Азур приходил после отбоя, когда последние овощи секты закатывали глаза в наркотическом блаженстве.
— Тууу Тайм... — его голос лип к коже, как засахаренная мокрота. — Покажи-ка свою святыню.
Ту Тайм не сопротивлялся. Его спина уже не была спиной — просто лоскутное одеяло из струпьев, гноящих трещин и живых, шевелящихся язв.
Азур вдыхал полной грудью, закатывая глаза от сладостного смрада. Потом впивался зубами в сочащуюся плоть, вырывая куски мяса, как голодный пес.
— А-а-а... — не крик, а хрип, как у собаки, которой перерезают глотку.
Его пальцы, чёрные от грязи под ногтями, копались в ранах, выскребая жёлто-зелёную жижу. Нашел особо сочный струп — отшлёпнул по нему, чтоб брызнуло прямо в лицо.
— Страдай ярче. — Азур целовал его в шею, оставляя кровавые отпечатки губ. — Твоя боль — моя литургия.
И тогда, предательски, между ног дёргалось. Не стояк — последний судорожный подёрг умирающей плоти. Азур хрипел от смеха, сжимая гнилую плоть в кулаке, пока из мочеиспускательного канала не сочилась мутная жидкость.
— Ну конечно,— он шлёпал по вялому члену, как по дохлой рыбе. — Даже разлагаясь, ты продолжаешь позориться.
Ту Тайм закрывал глаза. Где-то внутри ещё теплилось что-то, что когда-то называлось стыдом. Теперь это ощущение было слабее, чем пульсация в гниющей промежности.
Азур плюнул ему в лицо. Слюна смешалась с потом и слезами.
— Спи, говно. Завтра будет хуже.
После этого он ложился рядом, на одну кровать с Ту Таймом, и засыпал, храпя, как пьяный скот.
Дни тянулись, как петли на виселице, медленно обхватывая шею. Но стул прибит к полу — спокойно умереть нельзя. Приходилось бесконечно стоять, надеясь, что верёвка сама затянется и всё оборвётся.
Когда первый луч солнца пробивался сквозь грязное окно и падал на сплетенные тела. Азур просыпался первым — его пальцы впивались в бок Ту Тайма, выдирая клок полузажившей кожи.
— Вставай, падаль.
Ту Тайм открывал глаза, всегда вторым, всегда слишком поздно. Они поднимались синхронно — Азур бодрый, с ухмылкой, Ту Тайм шатаясь, оставляя на матрасе кроваво-гнойные отпечатки.
Перед одеванием он опускался на голые колени, которые впивались в грязный пол, оставляя кровавые отпечатки на гнилых досках. Азур стоял перед ним, спуская штаны, его глаза блестели в полумраке, садистским взглядом смакуя страдание.
— Открой рот.
Ту Тайм не сопротивлялся. Его губы разошлись сами, как старая рана, привыкшая к боли.
Первая струя ударила в лицо — горячая, едкая, пахнущая нафталином и чем-то медикаментозным. Она залила глаза, попала в нос, стекала по шее.
— Глотай.
Ту Тайм захлебнулся, но проглотил. Вторая струя пошла на грудь, стекая по шрамам, смывая запекшуюся кровь.
— Это твоё крещение.
Азур тряс членом, размазывая последние капли по его лбу. Ту Тайм сидел, дрожа, в луже мочи, чувствуя, как она смешивается с его потом.
— Теперь ты чист.
Азур натягивал свои "чистые" лохмотья — те самые, что пахли кровью, спермой и дорогим ладаном, в отличие от тряпья остальных. Его пальцы, липкие от вчерашних "ритуалов", впивались в плечо Ту Тайма, поднимая его с пола.
— Вставай, мразь. Боженька ждёт.
Ту Тайм поднимался, его колени хрустели, а из свежих трещин на коже сочилась розоватая жидкость. Он ковылял за Азуром, оставляя за собой дорожку кровавых отпечатков, как улика на месте преступления.
***
— Братья! — голос Дусекара скрипел, как несмазанные петли гроба.
Азур становился в первом ряду, гордо выпятив грудь.
Ту Тайм падал на колени сзади, чувствуя, как открываются старые раны.
Молитва начиналась:
"Отче наш, сущий в аду..."
Азур кричал громче всех, закатывая глаза в священном экстазе. Ту Тайм шептал, чувствуя, как по ногам ползут муравьи — или это просто кровь?
После молитвы Дусекар всегда подходил к Азуру и целовал его в лоб, прислоняясь тыквой к голове. Это было высшей степенью признания в этой выгребной яме, пока остальных настигала священная плеть.
Ту Тайм заметил закономерность — каждые три дня Азура уводили за черную дверь за алтарем.
— Куда его берут? — прошептал он соседу, чьё лицо было прикрыто белым шлемом с золотым крестом посередине.
— Он же... — сектант прошептал с тревогой, будто после этих слов его изобьют, — ...алтарная дева. Дусекар его "освящает".
Затем коротко отрезал:
— Ебут его как шлюху.
Ту Тайм пусто посмотрел на него, молча кивнул.
Когда Азура уводили, в зал входил Таф — живая икона молчаливого ужаса.
Его двухметровый стан возвышался над сектантами, как испорченный крест над сгоревшей церковью. Чёрная мантия, грубая, как мешок для трупов, колыхалась, обнажая арматуру в ручищах, обмотанных грязными бинтами.
Лица никто не видел. Только чёрную повязку, пропитанную потом и чем-то ещё. Говорили, что под ней — пустота. Или рот, зашитый наглухо.
Божественные испытания начинались без слов. Сектанты ползли на коленях по битому стеклу, а Таф ходил рядом и стучал арматурой по полу. Кто останавливался — получал по спине, пока не начинал двигаться снова.
Ту Тайм ползёт. Его колени — два кровавых месива. Стекло впивается глубже, царапая кость. Он шепчет что-то, но изо рта течёт кровь, смешиваясь с битым стеклом на полу.
Божественные испытания периодически менялись когда приходил Таф. В этот раз все должны были пройти испытание "Чаша смирения".
Железный таз стоял посередине, наполненный до краёв тёплой, мутной жидкостью. Жёлтой. Густой, как разведённый гной. Пахло мочой, старыми гнойниками и чем-то сладковато-гнилым — будто тухлый мёд, смешанный с испорченной спермой. Ту Тайм стоял в очереди, чувствуя, как дрожь пробегает по его спине. Впереди сектант, трясясь, опустил лицо в таз, и тут же его тело дёрнулось в судорогах. Когда он поднял голову, из его носа и рта сочились жёлтые струйки, а глаза были красными, будто вываренными в кислоте.
"Пей, сосуд" — ударил Таф по спине, подталкивая Ту Тайма вперёд.
Он наклонился. Губы коснулись поверхности. Тёплая, липкая жижа обожгла, как кипяток. Он сделал глоток — и тут же его тело попыталось выплюнуть эту мерзость обратно, но Таф схватил его за волосы и с силой опустил лицо в таз.
Жидкость хлынула в нос, в горло, заполняя всё внутри. Она была густой, как слизь, и оставляла на языке вкус прогорклого масла и разлагающейся плоти. Он захлёбывался, но Таф держал его голову под водой, пока его лёгкие не начали гореть. Когда его наконец отпустили, он рухнул на колени, откашливаясь. Из носа и рта хлестала жёлтая жижа, смешанная с кровью. Живот скрутило спазмом, но рвать было нечем — только сухие, болезненные судороги.
— "Святое причастие", — пробормотал кто-то рядом, и Ту Тайм понял, что это не просто смесь мочи и гноя.
Это была рвота. Чья-то. Может, всех.
Последним испытанием была исповедь.
Сектантов привязали к столбам, как скот на бойне. Таф медленно прошёлся вдоль ряда, его чёрная мантия шуршала, как сухая кожа. В руках — плеть, сплетённая из колючей проволоки, с крючьями на концах.
Первый удар. Проволока впивается в живот, рвёт кожу, оставляя рваные полосы. Кровь брызгает на пол.
— Я... я мечтал о хлебе! — кричит сектант.
Второй удар.
Крючья цепляются за мясо, вырывая куски.
— Я жаждал воды!
Третий удар.
Кость. Белая. На мгновение мелькает в кровавой каше.
— Я слаб! Я грешен!
Таф подходит к Ту Тайму.
Первый удар.
Плеть обвивается вокруг рёбер, крючья впиваются в плоть.
Ту Тайм не кричит. Его голос давно сорван. Только хрип, как у перерезанной свиньи.
— "Говори" — без слов бьёт Таф указывая на это.
Второй удар.
Проволока вгрызается в старые шрамы, разрывая их.
Ту Тайм шевелит губами.
— Я... хотел умереть...
Третий удар.
Крючья застревают в рёбрах. Таф дёргает — и струп отрывается с мокрым чавканьем.
Ту Тайм падает вперёд, но верёвки держат его.
Достаточно и Таф переходит к следующему.
***
Лекция Дусекара длилась вечность. Его голос, хриплый и липкий, как гной, сочился в уши, наполняя черепа бредовыми откровениями о святости страдания. Ту Тайм сидел в углу, прислонившись к стене, покрытой плесенью и подтеками чего-то бурого. Его тело ныло, раны пульсировали, но боль уже стала чем-то привычным — фоновым шумом этого ада.
Азура всё ещё не было.
"Причащается", — тупо подумал Ту Тайм и тут же усмехнулся себе в грязный кулак. Причащается. Да. Как же.
Свободное время здесь — это просто передышка между пытками. Ту Тайм закрыл глаза, но тут же услышал шаркающие шаги. Перед ним стоял Гавриил — тот самый, в белой, давно посеревшей от грязи рясе, с белым шлемом, на котором золотой крест прогнулся и почернел по краям. Он был очень высоким, но худым как спичка, от чего пугал.
— Кем тебе был Азур? — спросил Гавриил. Его голос был тихим, как шелест крыс под полом.
Ту Тайм медленно поднял голову. Гавриил стоял, сгорбившись, его пальцы нервно перебирали край рясы, оставляя на ткани грязные пятна.
— Кем? — переспросил Ту Тайм. Его собственный голос звучал хрипло, будто ржавая пила по кости.
Гавриил кивнул. В его глазах — не любопытство. Страх.
—Любовник— отрезал Ту Тайм и посмотрел в сторону
Гавриил замер, потом резко, как побитая собака, оглянулся по сторонам и присел рядом, так близко, что Ту Тайм почувствовал запах — смесь пота, крови и чего-то сладковато-гнилого.
— Он... — Гавриил зашептал, и вдруг его пальцы, костлявые и дрожащие, впились в края шлема. — я был у него.
Ту Тайм не хотел смотреть, но не смог отвести глаз.
Скрип.
Шлем снялся. Под ним — лицо, изуродованное до неузнаваемости.
Он мог бы быть красивым – таким, каким рисуют ангелов на пожелтевших иконах. Лицо, выточенное будто для святого лика, кожа бледная как у мертвеца. Голубые глаза мутные от страха, блондинистые волосы, некогда шелковистые, теперь свалялись в грязные пряди, слипшиеся от пота и крови, спадая до подбородка жалкими прядями.
Но крест.
Крест перечёркивал всё.
Посередине лба, пересекая переносицу, спускаясь к подбородку — глубокий, гноящийся шрам. Крест. Выцарапанный гвоздём. Когда-то это лицо заставляло людей оборачиваться. Теперь заставляло отворачиваться.
Азур не просто изуродовал его – он сделал так, чтобы даже в этом аду Гавриил оставался посмешищем. Красота, превращённая в пародию. Архангел, ставший клоуном.
Гавриил улыбнулся - и это было страшнее любой пытки. Затем шлем вернулся на место, скрывая позор. Он прислонился к стене, его дыхание стало ровным, почти мирным.
—Слушай - его голос внезапно окреп, стал твёрдым, как сталь. —Дусекар распинает за измену. Настоящими гвоздями. Через мошонку.
Ту Тайм хрипло рассмеялся.
—И?
—Азур... - язык Гавриила облизал потрескавшиеся губы. —Он изменяет. С тобой. Со мной. Со всеми, кто ещё может шевелиться.
Ту Тайм ощутил, как по спине пробежали мурашки.
—И что? Ты предлагаешь мне его подставить?
Гавриил внезапно вцепился в его футболку, притянул так близко, что Ту Тайм увидел - в этих голубых глазах не осталось ничего святого. Только холодная, расчетливая ярость.
—Я предлагаю тебе выжить - прошипел он, и в его голосе звучала странная убеждённость.
—А тебе-то зачем? - прохрипел Ту Тайм.
Гавриил отпрянул, и в его позе снова появилось что-то рабское, покорное. Когда он заговорил, голос дрожал, как у ребёнка, рассказывающего страшную сказку:
—Потому что я должен верить... что всё это не зря. Что где-то есть настоящий Бог... а не этот извращенец в рясе.
Его пальцы дрожали, рисуя в воздухе крестное знамение. Снова и снова. Как заведённые.
—Он обещал... что страдания очищают... - шёпот стал едва слышным. —Но я всё жду... когда же наконец станет чисто...
Из темноты донёсся скрежет - где-то шагал Таф. Гавриил мгновенно съёжился, превратившись обратно в тень.
—Подумай — бросил он на прощание, растворяясь во тьме. — Пока не стало слишком поздно.
Ту Тайм остался один, с мыслью, которая вдруг показалась ему смешной: в этом аду даже предательство может быть милосердием.
***
Ту Тайм лежал на гнилом матрасе, лицом в стену. Его задница горела огнём — не метафорическим, а самым настоящим. Кожа между ягодицами расползалась, как перезревший плод, сочась жёлто-зелёным гноем. Каждый вдох, каждый слабый шевеление отзывался тупой, грязной болью где-то глубоко внутри, будто в кишках уже завелись черви и теперь методично прогрызали себе путь наружу.
Дверь скрипнула.
Ту Тайм не обернулся. Он уже знал, кто это.
— Не спишь, — голос Азура лип к спине, как горячая смола.
Пальцы впились в бедро, переворачивая его на спину. Ту Тайм не сопротивлялся. Его тело больше не было его — оно принадлежало боли, грязи и тем, кто сильнее.
Азур стоял над ним, уже голый. Его член, полувялый, лежал на тонком бедре, как дохлая змея. Он ухмыльнулся, видя, куда устремлён взгляд Ту Тайма.
— Не переживай, он всё равно не встанет. Но тебе от этого легче не будет.
Он плюнул себе в ладонь, смазал пальцы и без предупреждения сунул их Ту Тайму в рот.
— Смажь сам, сука. Ты же любишь помогать.
Ту Тайм послушно облизал пальцы — свой собственный язык казался ему чужим, липким, пропитанным чем-то металлическим. Азур приподнял его за бёдра, и тут же раздался тихий, мокрый звук — гнойные корки на ягодицах разошлись, открывая воспалённое, багровое отверстие.
— Боже, ты уже разлагаешься заживо, — прошептал Азур с каким-то болезненным восхищением.
Он не стал ждать. Не стал готовить. Просто вставил.
Ту Тайм не закричал. Он уже давно перестал кричать. Только резко вдохнул, и из его рта вырвался хрип — звук рвущейся ткани, лопающихся гнойников.
Азур двигался медленно, наслаждаясь каждым сантиметром. Его пальцы впились в бёдра Ту Тайма, оставляя синяки на и без того пёстрой коже.
— Ты чувствуешь?" — он наклонился, его губы коснулись уха. — Как твои кишки обнимают меня? Как они гниют, но всё ещё пытаются удержать?
Ту Тайм закрыл глаза.
Боль была не острой. Она была глубокой, тупой, как будто кто-то засунул ему в живот раскалённую кочергу и оставил там, чтобы она медленно прожигала всё на своём пути.
Азур ускорился. Его дыхание стало прерывистым, горячим.
— Ты... ты святой, Ту Тайм, — он застонал, впиваясь зубами в его плечо. — "Ты принимаешь в себя весь этот грех... и не ломаешься...
Ту Тайм не ответил.
Он просто лежал, чувствуя, как что-то тёплое и липкое вытекает из него, смешиваясь с гноем на матрасе.
Азур кончил с тихим стоном, затем вытащил и откинулся назад, любуясь своей работой.
— Посмотри, — он шлёпнул по бедру Ту Тайма, заставив того вздрогнуть. — Ты истекаешь. Как святая стигмата
Ту Тайм посмотрел.
Из его задницы сочилась сперма, смешанная с кровью и гноем. Жёлто-розовая жижа, медленно растекающаяся по бёдрам.
Ту Тайм хрипел, его пальцы судорожно впились в гнилой матрас. Вдруг его тело напряглось в последней судорожной попытке сопротивления - и с мокрым хлюпающим звуком из его задницы выскользнула прямая кишка, бледно-розовая, покрытая слизью и язвами, похожая на огромного паразита.
—О-о-о, - протянул Азур с детским восторгом, - Господь послал нам чудо!
Он схватил выпавший орган дрожащими пальцами. Кишка была тёплой, пульсирующей в его руке. Азур приник к ней губами, жадно всасывая слизь, смешанную с кровью, его язык облизывал язвы, выскребая остатки кала из складок.
Ту Тайм забился в агонии, его крик превратился в хриплый вой, как у затравленного зверя. Азур поднял голову, его подбородок был вымазан в крови, и улыбнулся той ужасающей улыбкой, от которой у Ту Тайма окончательно оборвалась связь с реальностью.
—Теперь вернём на место, агнец божий, - прошептал Азур и, сложив пальцы в кулак, с силой вдавил его в кровавое месиво между ягодиц. Кишка сопротивлялась, скользила, но Азур надавил сильнее, пока его кулак не исчез внутри по запястье.
Ту Тайм выгнулся в немой гримасе, его глаза закатились, обнажив кровавые белки. Из горла вырвался хрип, больше похожий на скрежет ржавых петель.
Азур медленно вытащил руку, с удовлетворением наблюдая, как кишка, теперь уже тёмно-багровая от внутренних кровотечений, с неохотой втягивается обратно. Он погладил Ту Тайма по голове, оставляя кровавые размазанные следы на его лбу.
—Вот и хорошо. Теперь ты чист, - прошептал он, целуя окровавленные губы Ту Тайма. - Спи. Завтра будет... святее.
***
Колокол пробил пять утра, его звук разорвал тишину, как ржавый нож — тупой и беспощадный. Ту Тайм открыл глаза. Его тело больше не принадлежало ему — оно было просто куском мяса, на котором кто-то забыл поставить штамп "испорчено".
Жопа горела. Не метафорически. Буквально.
Каждое движение отзывалось волной боли, будто внутри всё ещё шевелились пальцы Азура, разрывая ему кишки заново. Но сегодня было не до стонов. Сегодня нужно было действовать.
Ту тайм думал как поступить? Он загнан в угол постоянным насилием и чувствовал как его последняя жизненная энергия уже покидала на фоне зависимости и каждодневного истязания.
Он сидел после пыток, прислонившись к стене, его тело представляло собой сплошную рану. Каждый вдох обжигал рёбра, каждая капля пота, скатывающаяся по спине, разъедала содранную кожу. Он уже не чувствовал ничего, кроме тупой, всепоглощающей боли — и даже она начинала казаться чем-то далёким, словно происходила не с ним.
Мысли путались, распадались на осколки.
"Зачем бороться?"
"Зачем жить?"
Вдруг — резкий рывок. Холодные пальцы впились в его запястье, вырывая из оцепенения.
Гавриил.
Он тащил его по коридору, его белая ряса мелькала в полумраке, как призрак. Наконец, он резко прижал Ту Тайма к стене в какой-то нише, где пахло плесенью и мочой.
— Больше шанса не будет, — прошипел Гавриил, его голос дрожал, как натянутая струна. — Действуй.
Ту Тайм уставился на него, не понимая. Гавриил вдруг отпустил его, схватился за свои плечи, сгорбился, будто его била невидимая плеть.
— Я...— его голос сорвался.
Тишина. Только их прерывистое дыхание.
Потом Гавриил резко выпрямился, и Ту Тайм увидел в его глазах то, чего не видел никогда — ясность.
— Сегодня, после вечерней молитвы, Дусекар уйдёт в свою келью. Азур останется с новичками.
Ту Тайм молчал.
— Он... он не удержится. Он никогда не удерживается. — Гавриил судорожно сглотнул.
— Ты должен пойти к Дусекару. Сказать... что Азур освящает новичков без его благословения. Что он... что он называет себя новым пророком.
Ту Тайм почувствовал, как что-то холодное ползёт по спине.
— Он тебе поверит?
Гавриил ухмыльнулся — жутко, почти по-азуровски.
— Я подброшу в котельную... кое-что. Из личных вещей Дусекара. Он подумает, что Азур ворует.
Ту Тайм сжал кулаки.
— Почему ты...
— Потому что я больше не могу, — Гавриил вдруг снял шлем.
Его лицо, изуродованное крестом, было мокрым от слёз.
— Я хотел верить. Я думал... что это очищение. Но это просто грязь.
Он снова схватил Ту Тайма за руку, впился в него взглядом.
— Ты последний, кто ещё может выбраться.
Ту Тайм посмотрел на него — на этого сломанного ангела, который, казалось, вот-вот рассыплется в прах. И вдруг понял, что уже принял решение.
— Хорошо.
Гавриил вдруг затрясся. Его пальцы впились в собственные плечи, как когти, будто он пытался удержать себя от распада.
— Я не хотел этого... — его голос разбился на хрип и шёпот. — Я просто хотел... быть ближе... к Нему...к Господу...
Он упал на колени, глухо стукнулся о каменный пол. Из-под шлема хлынули слёзы, смешиваясь с грязью на его щеках.
— Они говорили... что страдание очищает... что боль — это молитва...
Ту Тайм замер, наблюдая, как этот огромный, сломанный человек сжимается в комок, будто пытаясь стать маленьким-маленьким, чтобы его наконец перестали бить.
Гавриил резко рванул головой вверх, его голос сорвался в крик:
— НО ЭТО НЕ ТАК!
Эхо разнеслось по коридору. Он тут же схватился за голову, испуганно озираясь, но было поздно — его тело уже не слушалось.
— Он... он трогал меня... и говорил, что так Бог ближе... а потом резал... и целовал раны... и я... я верил...
Гавриил бился в истерике, его пальцы царапали крест на лице, будто пытаясь стереть его. Кровь сочилась из-под ногтей.
— Я не могу больше... но я должен... они ведь тоже верят... как я верил...
Он вдруг ухватился за Ту Тайма, его глаза, полные безумия и боли, впились в него:
— Ты должен остановить это. Не для меня. Для них. Для тех, кто ещё не сломался до конца.
Потом его тело обмякло, истерика сменилась тихими рыданиями. Он сидел на полу, маленький и жалкий, трясясь, как последний лист на ветру.
Ту Тайм медленно присел рядом.
Они сидели так в тишине — два сломанных человека, два трупа, которые ещё не перестали дышать.
Наконец Гавриил поднялся. Вытер лицо рукавом, оставив кровавые размазанные полосы.
— Сегодня. После молитвы.
И ушёл, пошатываясь, как пьяный. Ту Тайм остался один. Впервые за долгое время он почувствовал что-то кроме боли.
Ярость.
Но какая разница? Он уже был мертвецом. Осталось только выбрать, как умирать.
***
После молитвы Азур изредка с новичками мог устроить оргию, пока они не сломаны до конца. В секте это было под строжайшим запретом иметь сексуальные отношения потому что они приносили удовольствие, а также поскольку все последовали мужчины, то и мужеложство.
Но кого это ебет? Ангельская репутация Азура все исправляет. В заброшенном подвале, где застелено гнилыми матрасами собиралось человек 10. Азур был 11.
Тухлый воздух подвала пропитался потом, спермой и сладковатым запахом разложения. Десять тел, переплетённых в уродливом танце, корчились на прогнивших матрасах, застеленных грязными простынями. Кто-то стонал, кто-то плакал, но никто не останавливался — Азур не любил, когда прерываются.
Он сидел в углу на сломанном кресле, обтянутом потрескавшейся кожей, и наблюдал. Его пальцы лениво двигались вдоль собственного члена, но в глазах не было ни желания, ни удовольствия — только холодный, хищный интерес.
— Ты, рыжий, — не так. Глубже, — бросил он, указывая на тощего парнишку, которого уже трахали в три дыры одновременно.
Ту Тайм стоял у двери, прислонившись к заплесневелой стене. Его не интересовали стоны или дергающиеся тела. Он следил за коридором, слушал шаги, ждал.
Скоро.
Где-то в углу один из новичков, рыдал, вытирая с лица чужую сперму и собственные сопли. Другой, уже сломленный, с покорностью скотины лизал грязные пальцы тому, кто только что им воспользовался.
Азур ухмыльнулся.
— Вот видишь, теперь ты понял, что такое благодать, — прошептал он, гладя рыдающего по голове, как собаку.
Ту Тайм отвернулся. Его пальцы сжали украденный нож. Еще немного.
Где-то над ними, в темноте, Гавриил пробирался в келью Азура. Он нес с собой украденные святыни — крест, вырванный из рук трупа в часовне, страницы из Библии, испачканные в дерьме. Он клал их под матрас, в щели между досками, готовя улики.
Но самое страшное — он взял священное писание, то самое, что Дусекар называл "словом Божьим", и на последней странице кровью вывел:
"Азур — истинный пророк"
Он знал, что это кощунство. Он знал, что за это его могут убить. Но он сделал это. Потому что если Бог и был здесь, то он давно уже отвернулся.
Тем временем Ту Тайм сорвался со своего поста охраны и побежал в молитвенную.
Ту Тайм ворвался в молитвенную, едва не высадив дверь плечом. Воздух здесь был густым от ладана и пота, а Дусекар, стоя на коленях перед ржавым распятием, даже не обернулся.
— Отец...— голос Ту Тайма сорвался в хрип. Он рухнул на колени, ударив лбом о каменный пол.
Дусекар медленно повернулся. Его глаза, мутные, как гнилые льдинки, скользнули по дрожащему телу Ту Тайма.
— Ты прервал молитву, — его голос звучал спокойно, но пальцы уже сжимали плетку, лежащую рядом.
Ту Тайм поднял лицо. По щекам стекала кровь — он расцарапал их ногтями по дороге.
— Азур... он... они... — сделал вид, что задыхается от ужаса.
Дусекар наклонился, и Ту Тайм почувствовал на себе запах — спирт, старость и что-то сладковато-гнилое.
—Говори, — прошипел старик.
— Он собрал новичков... в подвале... они... они творят Содом!
Дусекар замер. Потом резко выпрямился.
— Лжешь, — но в его голосе уже дрожала ярость.
Ту Тайм рванул руку вперёд — в ладони лежал окровавленный крестик, украденный Гавриилом.
— Он сказал... что теперь он их Бог...
Тишина.
Потом Дусекар зарычал.
Нечеловеческий, звериный звук вырвался из его горла. Он схватил со стены топор — тот самый, которым рубил головы "еретикам".
— ВЕДИ, — проревел он.
Ту Тайм вскочил, пошатываясь, и бросился к двери.
Он не обернулся, но знал — за спиной у него уже не старик, а бешеный зверь, готовый разорвать мир пополам.
Дусекар ворвался в подвал, как буря, сметающая всё на своём пути. Топор в его руках сверкнул при тусклом свете коптящих факелов, и первый удар пришёлся по ближайшему новичку — тому самому рыжему, что ещё минуту назад стонал под телом другого. Голова отлетела, ударилась о стену и покатилась по полу, оставляя за собой кровавую дорожку.
Остальные закричали.
Азур не двинулся с места. Он сидел в своём кресле, обнажённый, с мокрыми от пота волосами, и смотрел на Дусекара с той же усталой ухмылкой, с какой смотрят на надоевшего ребёнка.
— Ну вот и ты, — сказал он.
Дусекар взревел. Он схватил Азура за волосы и потащил к центру комнаты, где на полу валялись окровавленные простыни и пустые бутылки.
— Ты думал, я не узнаю? Ты думал, ты выше заповедей?!
Голос Дусекара прорвался сквозь стоны и хрипы, заполнив подвал животным ужасом. Его пальцы, похожие на скрюченные корни, впились в волосы Азура так, что кожа на лбу натянулась, обнажая белесые шрамы.
Азур не сопротивлялся. Его губы растянулись в улыбке — кривой, почти нежной.
— Заповеди? — он закашлялся, и из уголка рта потекла струйка крови. — Ты сам нарушил их первым.
Дусекар вздрогнул, будто его ударили. На секунду в его глазах мелькнуло что-то кроме ярости — страх. Чистый, детский страх. Он опомнился мгновенно.
— Молчи! — его кулак обрушился на лицо Азура. Хрящ носа хрустнул, кровь брызнула на потрескавшиеся губы. — Ты — грязь! Ты — испражнение дьявола!
Азур медленно поднял голову. Его глаза, полузакрытые опухшими веками, всё ещё светились тем же холодным пониманием.
— А ты — старик, который боится, что его забыли.
Дусекар взревел. Его голос разорвал подвал, как гром, заставив даже самых одурманенных новичков содрогнуться.
— Ты... ты...
Он не нашёл слов. Только слюна, густая и желтоватая, стекала по его подбородку. Азур улыбался.
— Слабый, — прошептал он. — Как и все боги.
Дусекар не выдержал. Он схватил Азура за волосы и потащил. Не просто в другую комнату. Не просто в темноту. Куда-то дальше. Ту Тайм видел, как пальцы старика впиваются в тёмные пряди, как кожа на лбу Азура натягивается, обнажая белесые шрамы. Но Азур не кричал. Он смеялся. Тихим, хриплым смехом, который оставался в воздухе, даже когда его тело уже скрылось за дверью.
***
Ту Тайм спал. Впервые за долгие месяцы - без кошмаров, без чьих-то рук на своем теле, без привычного страха. Его сон был пустым и черным, как яма в подвале, куда сбрасывали кости.
Но утро пришло с ударом арматуры по ребрам. Боль вспыхнула белым огнем. Ту Тайм даже не закричал - просто открыл глаза и увидел над собой Тафа. Его маска, пропитанная потом и кровью, не выражала ничего.
"Вставай."
Руки Тафа, обмотанные грязными бинтами, впились в плечо Ту Тайма и потащили. Он не сопротивлялся. Его тело, избитое и привыкшее к боли, двигалось само.
Главный зал. Толпа сектантов стояла кольцом. В центре - крест, сбитый из старых досок, покрытых подтеками. Перед ним сидел Азур. Без одежды. Без улыбки. Его тело было изуродовано - ребро торчало наружу, губы разорваны, но глаза... глаза все еще светились тем же холодным безумием. Дусекар стоял рядом, его ряса пахла ладаном и чем-то кислым.
— Ты нашел Содом. - Его голос скрипел, как дверь в аду. - Ты и очистишь его.
Таф сунул Ту Тайму в руки молоток и ржавый нож.
Толпа зашептала. Азур поднял голову, сидел у подножия креста, скованный цепями. Его тело было изуродовано — рваные раны на груди, сломанные пальцы, но глаза... глаза всё ещё горели. Он поднял голову и ухмыльнулся, обнажив окровавленные зубы.
— Ну что, сосуд? — прошептал он. — Теперь ты станешь Богом?
Дусекар шагнул вперёд, его ряса шуршала, как сухие листья. Ту Тайм посмотрел на нож в своей руке. Лезвие тускло блестело.
— Что... что я должен сделать? — его голос звучал чужим.
Дусекар улыбнулся.
— Всё просто. Пригвозди его. А потом... — он медленно провёл пальцем по горлу. — Откровение, 21:8. «Боязливых же и неверных... участь в озере, горящем огнём и серою». Ты понимаешь?
Ту Тайм понял. Он должен был не просто убить Азура. Он должен был сжечь его заживо.Азур рассмеялся.
— Ну же, — прошептал он. — Покажи мне, чему я тебя научил.
Ту Тайм сделал шаг вперед, его ноги будто вросли в землю - тяжелые, непослушные. В ладони молоток лежал чужим предметом, холодным и неудобным. Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как пальцы сами сжимаются на рукояти.
Таф двинулся беззвучно, его массивная тень накрыла Азура. Длинные пальцы в бинтах сомкнулись на плечах "святого грешника", подняли его с земли с пугающей легкостью. Азур не сопротивлялся - его тело обмякло, как у куклы с перерезанными нитями, только глаза горели тем же знакомым безумием.
Таф прижал Азура к перекладине.
—Ну же, сосуд, - голос Азура звучал устало, почти ласково. —Закончи то, что начал.
Молоток в руке Ту Тайма дрожал. Гвоздь, ржавый и кривой, упирался в ладонь Азура.
Ту Тайм ударил. Кость хрустнула. Кровь брызнула на его лицо, горячая и густая. Азур заорал — не крик боли, а восторг, истерический, животный.
— ЕБАТЬ КАК ХОРОШО!
Таф, безмолвный как статуя, держал другую руку. Его маска не дрогнула, когда Ту Тайм вогнал второй гвоздь.
Ноги.
Азур бился, смеялся, захлёбывался собственной кровью.
— Ты научился! Ты, блять, НАУЧИЛСЯ!
Ту Тайм не отвечал. Азур ахнул.
— О-о-о...
Кровь Азура уже заливала нижнюю часть креста, когда Ту Тайм опустил взгляд. Между окровавленных бёдер болталась мошонка — сине-багровая, покрытая сеткой вздувшихся вен.
— Забыл кое-что... — прохрипел Азур, дёргая головой, чтобы стряхнуть кровь с ресниц.
Таф, не дожидаясь команды, схватил его за яйца и притянул к дереву.
Хрясь!
Гвоздь вошёл прямо через кожу мешка, пришпилив мошонку к кресту. Азур завыл. Не смехом — настоящим воем, как раненый зверь. Его тело дергалось в конвульсиях, но гвоздь держал крепко.
— Сука-а-а! — он захлёбывался слюной и кровью. — Этого... я не ожидал...
Ту Тайм наблюдал, как яички набухают от напряжения, кожа трескается, и струйка спермы с кровью вытекает из кончика члена.
— Теперь он свят... — пробормотал Дусекар, крестясь.
Ту Тайм стоял перед распятым Азуром, поворачивая в руках узкий кинжал. Лезвие ловило отблески огня, вспыхивая как живое. В груди у него бушевал ураган — ярость, отчаяние и что-то ещё, безымянное, острое как этот клинок.
Он вонзил нож чуть ниже солнечного сплетения. Сначала осторожно, будто проверяя сопротивление плоти. Кожа поддалась легко, почти беззвучно. Азур задержал дыхание, его веки дёрнулись.
— Ну же... — прошептал он, и капля крови выкатилась из уголка рта.
Ту Тайм рванул клинок вниз.
Плоть расходилась как мокрая бумага. Из разреза хлынули тёплые внутренности — розоватые петли кишечника, блестящая сальниковая плёнка, тёмно-бордовые лоскуты плоти. Запах ударил в нос — медный, сладковатый, с оттенком полупереваренной пищи.
Азур застонал, но смех не покидал его лица. Его пальцы судорожно сжались на гвоздях.
— Глубже... — выдавил он сквозь стиснутые зубы.
Ту Тайм повиновался. Он водил лезвием как карандашом, выписывая чудовищные узоры на животе Азура. Кровь заливала его руки, стекала по рукавам, капала на землю. Каждый новый разрез рождал новый звук — хлюпающий, скрипучий, булькающий.
Внезапно клинок наткнулся на что-то твёрдое. Ребро. Ту Тайм наклонился ближе, вонзил пальцы в кровавую кашу и отодрал лоскут плоти. Под ним белела кость.
Азур закатил глаза. Его дыхание стало прерывистым, но губы всё ещё шевелились:
— Видишь? Я... пустой...
Ту Тайм ударил кулаком по рёбрам. Хрящ хрустнул, обнажая тёмно-красную печень. Он схватил её, ощущая под пальцами упругую, скользкую поверхность. Вырвал.
Азур взвыл. Настоящим, животным воем, от которого задрожали стены подвала. Его тело билось в агонии, но гвозди держали крепко.
Ту Тайм поднял окровавленную печень к свету. Она пульсировала в его руке, ещё живая, ещё тёплая. Капли падали на лицо Азура, смешиваясь со слезами.
— Ты... теперь... во мне... — прохрипел тот и обмяк, наконец позволив боли забрать себя.
Ту Тайм уронил печень в лужу крови. Она шлёпнулась с мокрым звуком. Внезапная пустота накрыла его — ни ярости, ни отвращения, ничего. Только усталость и странное ощущение, будто часть его души только что вырвали вместе с этими внутренностями. Кровь Азура капала с его рук, смешиваясь с его собственной, с потом, с дрожью, что пробирала его до самых костей. Толпа замерла — десятки глаз, прикрытых шлемами, опущенных голов, дрожащих рук, сжимающих кресты.
Гавриил молился. Его пальцы судорожно сжимали распятие, прижатое к груди, губы шептали что-то несвязное, обрывистое. Другие перешёптывались, бросали на Ту Тайма взгляды — не то с ужасом, не то с благоговением.
А потом шаги. Тяжёлые, мерные. Дусекар.
Он подошёл так близко, что Ту Тайм почувствовал запах — ладан, старость, что-то кислое, как прокисшее молоко
— Ты больше не нужен.
Голос был спокойным, почти ласковым.
— Ты — мусор.
Ту Тайм даже не успел пошевелиться. Таф появился за его спиной, как тень. Удар пришёл сбоку — тяжёлый, глухой, без предупреждения. Сознание вырубилось на секунду. А потом — темнота. Его тащат. Рука Тафа впивается в его плечо, пальцы сжимаются, как тиски. Его перекидывают через плечо, как мешок с костями.
Холодный металл багажника.
Тряска.
Двигатель.
Запах бензина, ржавчины, чужого пота.
Он не сопротивляется.
Не может.
Не хочет.
Потом — стоп.
Дверь багажника распахивается.
Свежий воздух.
Грязь.
Вонь свалки.
Его хватают, поднимают — и бросают.
Тело ударяется о землю, откатывается по склону, застревает в куче мусора.
Ту Тайм лежит.
Смотрит в небо.
Оно серое.
Безразличное.
Где-то вдали машина заводится.
Уезжает.
Он один.
Ту Тайм лежал на свалке, ощущая, как мусор впивается в спину. Небо над ним было серым, низким, будто придавленным грязными облаками. Он закрыл глаза.
И вдруг — 17 лет. Подъезд. Первый укол.
Грязный подъезд пах плесенью и мочой. Семнадцатилетний Ту Тайм прикусил ремешок, втягивая в шприц мутную жидкость. "Это как первая сигарета", - усмехнулся старший, наблюдая, как его пальцы дрожат. Игла вошла легко, будто всегда принадлежала этой синей вене. Потом - взрыв тепла в висках, мир, сложившийся в золотой пазл, и мысль: "Вот где Бог прятался всё это время"
А ведь могло быть всё иначе...
Мысль ударила Ту Тайма внезапно, как нож в бок. Он лежал на свалке, чувствуя, как дождь размывает кровь Азура на его руках, и вдруг...
Если бы тогда, в том самом сентябре, он взял документы в МГУ...
Сейчас бы он сидел в аудитории, щурясь от осеннего солнца в высоких окнах. Конспекты, запах книжной пыли, смех одногрупниц. Мать звонила бы каждое воскресенье: "Сынок, ты поел нормально?".
Дождь стучит по ржавому холодильнику рядом, а Ту Тайм видит совсем другую картину:
***
Он сидит на третьей парте в аудитории им. Ландау, щурясь от осеннего солнца. В тетради аккуратные столбики формул – квантовая механика даётся легко, как когда-то задачи отца в старой тетради в клеточку. Одногрупник тычет пальцем в его конспект: "Ты ж, блин, гений! Как ты интегралы так быстро берешь?" Он отмахивается, пряча улыбку.
Вечером он бы сидел в общаге с таким же приезжим из глубинки парнем и они на стипендию бы купили в местном кафе пиццу, а затем готовились к очередному зачёту у мерзкого препода. Они допоздна разбирали материал, а на следующий день вытянут самые лучшие билеты и ответят на "отлично", после чего он с одногруппникам пойдёт гулять по красной площади.
Но это к сожалению в параллельной вселенной, которая никогда не случится. И все по его вине. Жалел ли он? Не особо, понял что смысла нет.
У него хватило смелости уколоться, но не хватило сил на нормальную жизнь или вылететь с окна.