молился, когда я его ебал
1x1x1x1 уехал в «командировку» — то ли дела решать, то ли трупы прятать, то ли просто сбежал от собственного ребёнка. Как обычно, оставил Кулкида Шедлетскому: лишние руки в хозяйстве никогда не помешают, особенно когда нужно кормить свиней «особенным» мясом и фасовать его по пакетам.
Под вечер Шед отправил пацана на чердак, чтобы набрать банку соли
—Бери крупную, не ту, что для засолки, а ту, что в мешке.
Кулкид кивнул и полез по скрипучей лестнице.
Чердак был капсулой времени — пыльные ящики, ржавые инструменты, мешки с чем-то подозрительным. В углу валялась папка, перевязанная бечёвкой.
Он уже собрался хватать соль, но жирные буквы на одном из листков остановили его:
«Твой 1x1x1x1».
Кулкид замер. Письма отца. Он сразу же дрожащими руками развязал папку.
***
«Шед, блядь…Тут пиздец. Дедовщина — как в твоих байках, только хуже. Вчера унтер-офицер ебал табуретку в казарме. Сержант влетел, орет: «Кто, блядь, табуретку ебёт?!» Из строя вышел весь взвод, кроме одного. Сержант похвалил того солдата: «Молодец, не поддался разврату!» А тот ответил: «Рядовой Табуретка, товарищ сержант!»
Шед… как ты тут вообще выжил?
Твой 1x1x1x1.»
***
Кулкид моргнул. Папаша… что, трахал табуретки?
***
«Шед…Сегодня ночью снилась твоя рожа. Блядь, даже во сне достаёшь.
Помнишь, как мы в том блиндаже самогон пили, а ты сказал: «Ты, малой, хоть и сопляк, но мужик»? Я тогда обосрался от гордости.
Тут пиздец как холодно. Если сдохну — выбрось мои письма. Не хочу, чтобы какой-то уёбок ржал над этой хуетой. Но если выживу… давай как раньше: водка, дебош и чтобы все боялись.
Твой 1x1x1x1.»
***
Кулкид нахмурился. О чём это вообще? Тут он взял другое письмо, уже от Шедлетского
***
«Сопляк…Ты мне тут, блядь, сентименты разводишь, как баба перед дембелем. Задолбал. Если сдохнешь — я тебя сам в реку выброшу.
Кстати, тут одна тёлка спрашивала про тебя. Говорит, ты ей «очень понравился». Я ей, блядь, так ржал в лицо — теперь она думает, что ты импотент.
Выживай, сука.
Твой Шед.»
***
«Шед…Блядь. Чёрт. Сука. Я тут, понимаешь, валенком по голове получил — и будто прозрел. Мы с тобой — не братки. Не «кореша». Не «друзья», как в этих тупых песнях. Я, блядь, когда ты уезжал из части — три дня не спал. Не потому что боялся остаться один. А потому что, сука, мне тебя не хватало. Как воздуха. Как водки в сухом пайке. И когда тот дед в части меня выебал — я не его ненавидел. Я себя ненавидел. Потому что мечтал, чтобы это был ты.
Вот и всё. Если завтра убьют — хоть умру, не соврав.
Твой (да, блядь, ТВОЙ) 1x1x1x1.»
***
Кулкид сидел, вцепившись в бумагу.
"Это… про что?"
Он не успел дочитать остальное — снизу раздался рёв:
— Пиздюк, ты чё там делаешь?! Где соль?!
Мальчик суетливо запихнул письма обратно, но Шед уже поднимался по лестнице. Дверь чердака распахнулась.
— Ага… вижу. Добрался, да?
Кулкид замер.
Шедлетский молча посмотрел на папку, потом отвернулся, будто увидел что-то мёртвое.
— Дядя Шед… это…
— Закрой пасть, пацан.— Шед резко схватил банку с солью. — Это было давно. И хуйня.
— Но мой папа…
— Да что твой папка?!— Шед внезапно рявкнул, так, что Кулкид дёрнулся. — Мразота ещё та. Как и я. А ты — наша мразь. Всё, бери соль и пиздуй работать. Завтра повезём в ресторан.
Крупный заказ от ресторана не терпел отлагательств — к утру всё должно было быть упаковано, промаркировано и готово к отправке. Они работали молча, лишь изредка Кулкид бросал вопросы:
— Дядя Шед, так солить?
— А этот кусок — на фарш?
Шедлетский отвечал односложно, будто слова давили его изнутри. Когда последний пакет упаковали, Шед швырнул, окровавленный нож в раковину, налил стакан самогона и выпил залпом. Потом резко повернулся к Кулкиду с горящими глазами.
— Слушай сюда, пацан.
Тишина.
— Твой отец — уёбок.
Пауза.
— Я — уёбок.
Ещё пауза.
— Но мы не педики, понял?
Кулкид замер потом ткнул пальцем в сторону чердака:
— Но в письмах...
Шедлетский вздрогнул, будто его ударили. Он отвернулся, покачал головой, потом резко налил ещё стакан.
—Да херня это всё.
Глоток.
—Когда тебя ебут каждый день...
Ещё глоток.
— Когда старшина ночью орет, как при ВОВ, и палит в потолок...
Допил.
—Не такую хуйню скажешь.
Кулкид замер, Шед достал второй стакан, налил до краёв, толкнул его к Кулкиду.
— Пей.
Мальчик медленно поднял стакан, понюхал, поморщился, но сделал глоток. Горло сразу сжалось, глаза заслезились, но он не закашлял и с силой проглотил.
Шед ухмыльнульвшись:
—Вот и всё. Теперь ты тоже уёбок.
(От автора: ребят извините, но если вы хотите нагнать атмосферы, то читайте под "шумные и угрожающие выходки— все будет здорово"
Шедлетский допивает стакан. Уже третий или четвёртый, хрен его знает. Рука дрожит, самогон льётся мимо, но ему плевать.
Кулкид сидит, не дыша и со страхом смотрит на пьяного в стельку дядю.
— Ты хочешь знать, пацан? — Шед скривил рот, будто плюнуть собрался. — Хочешь знать, как я ебал твоего папашу?
Кулкид не отвечал. Он сидел, сжимая стакан, будто это единственное, что держало его на этом стуле. Шед засмеялся коротко.
— Первый раз — в сарае. —он остановился и пусто посмотрел сквозь Кулкида — Мне 21 было тогда...Он не сопротивлялся.
Ложь.
Шед резко хватает Кулкида за подбородок, заставляет смотреть себе в глаза:
— Орал, блядь. Цеплялся за гнилые доски, ногти ломались. А я... — Шед замолкает, его пальцы разжимаются, выпуская Кулкида. — Я ждал, что он взвоет, как баба. А он... — губы Шеда искривились в чем-то, что не было улыбкой, — лишь пара слезин выкатилась. Даже не заплакал по-настоящему. Просто стояли в глазах, как дождь в луже. А потом стеклянели.
Он потрогал свое лицо, будто проверяя, не повторилось ли сейчас.
— Животный страх, пацан. Ты не видел таких глаз. Как у зайца, когда волк уже перегрыз ему хребет, но он еще дышит. — Шед резко вдохнул, будто вспомнил тот запах — сена, пота и чего-то медного. — Вот тогда я и понял: мы одного поля ягоды. Потому что нормальные в такой момент орут. А мы... мы просто ждем, когда это кончится.
Шед наливает новый стакан, но не пьёт. Просто смотрит, как лунный свет играет в мутной жидкости.
Шедлетский наливает очередной стакан, пальцы скользят по мокрому стеклу. Глаза мутные, но в них вспыхивает что-то острое, живое — как нож во тьме.
— Он не орал, — голос Шеда внезапно становится тихим, почти ласковым. — Вот что было самое пиздецовое. Лежит, смотрит в потолок, губы шевелятся. Я прислушался — а этот ублюдок молитвы шепчет. "Отче наш" блядь.
Стакан дрожит в его руке.
— Я ему тогда... — Шед облизывает пересохшие губы, — не просто в жопу вошёл. Я ему душу вывернул наизнанку. Говорил: "Бога нет. Вот он я — твой новый бог". А он... — внезапный хриплый смешок, — он мне в ответ: "Аминь".
Шед допивает стакан до дна, капли самогона стекают по щетинистому подбородку. Вдруг резко бросает взгляд на дверь сарая, будто видит там призрак двадцатилетней давности.
— Через неделю он приполз обратно, — голос Шеда становится странно мягким, как у человека, говорящего во сне. — Стоит в дверях, весь посиневший от ночного холода. Штаны в ржавых пятнах — моя кровь, его кровь, хрен её разберёт.
Кулкид замечает, как дрожат пальцы дяди, сжимающие стакан.
— Я его — на сено. А этот долбоёб... — стекло трещит в его руке, тонкая паутинка трещин расходится по стенкам. — Вместо того чтобы нож в бок вогнать, он... — Шед внезапно замолкает, его веки нервно дёргаются.
Капля скатывается по щеке Шеда, оставляя грязный след в пыли и копоти. Он яростно стирает её кулаком.
— Он обнял меня, сука. Как последний урод. Как будто... — его голос ломается, превращаясь в хриплый шёпот, — как будто кроме меня ему больше некуда было идти.
Кулкид видит — глаза Шеда блестят неестественно. Дядя резко отворачивается, делает глоток из разбитого стакана, режет губу о треснувший край.
— Вот и вся сказка, пацан. Твой отец — мой грех. А я — его. И хуй ты что с этим сделаешь. А теперь пиздуй спать, завтра покажу тебе ресторан куда повезём мясо.