Два трупа и одна молитва
1985, где-то в Афганистане
Ветер рвал брезент, в щели залетали песчаные вихри, смешанные с запахом горелой плоти. 1х1х1х1 сидел на ящике из-под гранат, стиснув зубы. Игла с ниткой дрожала в пальцах, промахивались, рвала кожу. Кровь текла по животу тёплыми струйками, смешиваясь с потом и пылью.
Шедлетский ввалился как ураган — вонючий, обгоревший, с автоматом на плече и бутылкой самогона в руке.
— Ну что, герой? — плюнул он в сторону мента, — Идиот на пули ловил или просто решил, что твои кишки украсят этот хуевый пейзаж?
1x1x1x1 не ответил, лишь стиснул челюсть когда игла снова провалилась в рану.
Шедлетский закатив глаза, швырнул бутылку в уголи сорвал с себя тельняшку и зубами разорвал на лоскуты.
— Вот, тряпка, завязывай.— сунул лоскуты в лицо мента, — А то сдохнешь как последняя шлюха, и кто мне патроны таскать будет?
1x1x1x1 взглянул на него впервые за долгие дни, в его красные от бессонницы глаза.
— Заткнись...— прохрипел он, сохраняя стоическое выражение лица, но руки дрожали слишком сильно.
— *Смотри, сука. Вот так.— сказал Шедлетский и грубо прильнул к ране.
Он зашивал его грубо, без анестезии, лишь иглой, которую только что прокалил зажигалкой. Каждый стежок рвал плоть, будто это не человек, а трупный мешок, но 1x1x1x1 не стонал, только вцеплялся в плечо Шеда, оставляя красные полумесяцы на грязной коже.
— Тебе ещё сына растить, урод, — шипел Шед, затягивая нить, — На кой хер тебе такая жизнь, если ты сдохнешь, как последняя шакалья мразь?
1x1x1x1 не ответил, но когда Шед дернул нить в последний раз, он резко вцепился ему в шею, притянул к себе, так близко, что губы почти соприкоснулись.
— Если я умру...— прошептал он хрипло, — Ты ему всё расскажешь. Как его отец сдох обосравшись в палатке из-за пули
Шедлетский рванулся назад, ударил его по лицу.
— Заткнись, мразь. Не умрёшь, не позволю тебе сдохнуть как собаке.
Они сидели молча, плечо к плечу, деля одну сигарету. Снаружи гремели взрывы, но здесь, в этой вонючей палатке, было тихо как в могиле.
—Завтра опять будем геройствовать. —докурив тлеющую сигарету, Шедлетский потушил об землю и приобнял своего товарища, который лишь молча сидел с перевязанным боком и пусто пялился а стену.
***
1984 год. Деревня за сто километров от цивилизации. Изба бабки Нюры — кривые стены, протекающая крыша и вечный запах самогонного аппарата, который не выключался с 1979 года. Сюда 1x1x1x1 и Шедлетский привезли Кулкида перед отправкой в Афган — бросили на лавку, как мешок с картошкой.
— Мать, присмотри. Вернёмся — заберём.
— А если не вернётесь? — спросила бабка, закуривая.
— Тогда он твой, — Шедлетский хлопнул Кулкида по спине. — Мальчишка крепкий, в хозяйстве сгодится
Жизнь у бабки была относительно спокойной для мальчика. По крайней мере было весело, да и друзья были. Козел в сарае и пёс Палкан.
С утра он молился на вырезанную фотографию голой бабы из календаря. Бабка сказала, что это святая Варвара, которая покровительствует всех солдат.
— Пусть папа вернётся... И дядя Шед тоже... А если можно только одного — то папу...— Шепчет Кулкид и смотрит на голые сиськи женщины с календаря
Бабка крестится рядом:
— Аминь, сука. Только чтоб трезвым вернулся и без цинкового гроба.
Днём же начинается самая тяжёлая работа для мальчика 5 лет. С утра он поливает весь город, где росло очень много конопли. А затем шел в сарай и фасовал все по пакетикам, чтобы это добро продать под видом зелени для супа.
После этого шёл в ванную и гнал самогон с помощью аппарата, который также шел на продажу и на взятки ментам. И так до вечера.
Не сказать, что тяжело, но зато бабушка старалась научить Кулкида всему чему знает. За это время он не только научился гнать самогон или выращивать травку, а ещё читать и писать за короткое время, чему он очень был благодарен и на ночь вместо колобка он читал криминальные сводки из газет.
Но не смотря на то, что с бабкой было проще жить, он все равно скучал по отцу. И по ночам также
продолжал молиться фотографии голой бабы из календаря.