Ссора
(От лица Бича)
Наступал рассвет, но не ясный и розовый, а тяжёлый, свинцовый. Тучи, словно стая серых ворон, сбились над лесом и крышами гнёзд двуногих, глуша тусклый свет нарождающегося дня. Воздух висел плотный, заряженный предчувствием ливня… и чего-то большего. Я сидел на своём заборе, недвижимый, как изваяние. Моё настроение было мрачнее этих туч и холоднее лютого сезона Голых Деревьев.
Все мои мысли сводились к одному — к рыжему котёнку во дворе. С каждым днем уверенность каменела в груди, становясь невыносимой тяжестью. Его шерсть — тот самый оттенок осеннего пламени. Его глаза — точь-в-точь те изумрудные глубины, что смотрели на меня в последний миг, полные презрения и торжествующей ненависти. Огнезвёзд.
«Если это и вправду он… то его нужно уничтожить. Но как?» — вопрос жёг изнутри, как раскалённый уголь. Я бессилен в своём призрачном обличье. И тогда мысль, от которой мне стало физически тошно, проскользнула, как гадюка: «При помощи Крошки?»
Я тряхнул головой, с силой отгоняя этот план. Нет. Она не согласится. Она… привязалась. Дружба. Проклятое, слабое слово, от которого моя пасть искривилась в беззвучном рычании. «Может, ей пора бросить своего «друга»?» — подумал я, и последнее слово обожгло меня, как удар хвостом. Я не знал, что это такое. Но я знал, что оно ослабляет, затуманивает разум, делает уязвимым.
Мне нужно сказать ей. Раскрыть правду. Сейчас она ещё спит, и я дам ей эти последние мгновения покоя. Прошло меньше луны с нашей встречи. Она растёт, учится, но ещё зелёна, как весенняя трава. Её когти остры, но её дух… её дух всё ещё ищет тепла у чужого бока.
«Подожду, пока проснётся. И тогда мы поговорим. Серьёзно», — решил я для себя, и мои ледяные голубые глаза, лишённые всякой теплоты, устремились к тёплому, глупому гнезду двуногих, где спала моя ученица и её возможный палач.
---
(От лица Крошки)
Я проснулась от тишины, что была громче любого шума. Потянулась, выгнув спину дугой, и сонно сползла с мягкой подстилки. Рыжика рядом не было. В доме стояла пустынная, предрассветная тишь. Решив, что он на кухне, я побрела туда и оказалась права — он сидел у миски, доедая последние крошки.
«А меня и не позвал!» — мяукнула я с наигранной обидой, желая привлечь его внимание.
Рыжик вздрогнул, повернулся, и на его морде на мгновение мелькнул испуг, будто он пойман на краже птицы. Но увидев меня, он тут же расслабился, и его уши слегка поникли.
— Прости, — тихо сказал он, виновато уткнувшись взглядом в пол. — Ты так сладко спала… Не хотел будить.
Моё сердце тут же смягчилось. Я улыбнулась, подошла и ткнулась носом в его бок.
— Ничего страшного.
Мы ели вместе, и сегодняшний корм казался мне невероятно вкусным, будто приправленным самой утренней свежестью.
— Я сегодня проснулся очень рано, — сказал Рыжик, пока я доедала. Он посмотрел на полоску света в дверном проёме. — Уже рассвет. Мы встретим его вместе.
Я подавилась и удивлённо уставилась на него.
— Так что, ещё только рассвет?!
Он кивнул, и в его зелёных глазах, обращённых ко мне, было столько открытой, чистой нежности, что мне стало не по себе. Я поспешно опустила взгляд к миске. Когда последняя гранула была съедена, мы вышли во двор. Воздух был тяжёлым и влажным. Проходя мимо окна, я мельком взглянула на забор и застыла.
На своём посту, чёткий и тёмный на фоне хмурого неба, сидел Бич. И он смотрел прямо на меня. Не как учитель, не как призрак-наставник, а как незнакомый, холодный хищник. Мой живот сжался от внезапного предчувствия.
— Ты иди к забору, — быстро сказала я Рыжику, — а я… я кое-что забыла внутри.
Он нехотя кивнул и побрёл в указанном направлении, а я, сделав глубокий вдох, направилась к чёрному коту.
— Бич? — позвала я так тихо, чтобы звук не долетел до Рыжика. — Ты что-то хотел?
Он медленно повернул ко мне голову. И я увидела его взгляд. Ледяной. Каменный. В нём не осталось и следа той тёплой улыбки, что я видела прошлым вечером. Только бездонная серьёзность и что-то ещё… что-то пугающее. Я инстинктивно припала к земле, шерсть на загривке встала дыбом.
— Что-то случилось? — мой голос сорвался на тонкий, жалкий писк, похожий на предсмертный крик мыши. Всё моё тело дрожало, но не от утреннего холода.
(От лица Бича)
Я видел, как она подошла — сначала с лёгкой улыбкой, потом с настороженностью, а затем — с тем самым первобытным страхом, который я видел в её глазах у помойки. Только сейчас я осознал, что моё лицо всё ещё сковано маской ледяной решимости. Я напугал её. Снова.
С усилием я заставил черты своего призрачного облика смягчиться. Спрыгнув с забора, я сделал несколько осторожных шагов ей навстречу, понимая, что каждый из них ведёт к пропасти, которую мы, возможно, не сможем перейти.
— Прости, что напугал, Крошка, — голос мой звучал ровно, с непривычным, вымученным спокойствием. Но внутри, в той груди, что когда-то билась, был лишь холодный, тяжёлый лёд. — Но у нас должен состояться важный разговор.
(От лица Крошки)
Его тон заставил меня чуть успокоиться, но не расслабиться. Я села, настороженно поджав лапы, готовая слушать. Если Бич, всегда такой уверенный и скрытный, говорит о «важном разговоре» с таким лицом — это что-то серьёзнее любой тренировки.
И его слова действительно обрушились на меня, как удар лапы по голове.
— Крошка, тебе нужно перестать общаться с Рыжиком.
Сначала я не поверила своим ушам. Потом во мне вспыхнуло яростное, обжигающее возмущение. Кто он такой, чтобы указывать мне? Кто дал ему право решать, с кем мне дружить?
— Нет! — вырвалось у меня, и это было уже не мяуканье, а низкий, рычащий звук, который я сама от себя не слышала. Я подняла голову и впервые в жизни выдержала его ледяной взгляд, впившись в него своими, полными гнева, жёлтыми глазами. — Он — хороший друг! Он добрый, и с ним мне весело! — я почти кричала, но чудом помнила, чтобы Рыжик не услышал. — Если у тебя никогда не было друзей, это не значит, что и у меня их быть не должно! Почему ты мне приказываешь?!
Бич не отвёл глаз. Его морда была подобна высеченной из гранита маске.
— Потому что, — его голос пророкотал глухо, будто гром за горой, — Рыжик может оказаться тем, кто убьёт тебя в будущем.
Слова повисли в тяжёлом воздухе. На мгновение я опустила взгляд на свои лапки, пытаясь осмыслить этот абсурд. Рыжик? Мой смешной, немного неуклюжий друг? Мой убийца? Это была ложь. Гнусная, ужасная ложь, рождённая… чем? Ревностью? Безумием?
Я снова подняла на него взгляд. Весь мой страх сгорел, оставив после себя лишь холодную, решительную ярость и горькое разочарование.
— Ну уж нет, — прошипела я с ледяной чёткостью. — Рыжик хороший. И точка.
И, развернувшись, я пошла прочь. Прочь от его мрачных пророчеств, прочь от этого внезапно чужого и страшного существа, которое я звала учителем.
---
(От лица Бича)
— Крошка, вернись! — рыкнул я ей вслед, и в моём голосе впервые зазвучала не просьба, а приказ вожака.
Она даже не оглянулась. Её чёрный хвост гордо взметнулся в воздухе, и она скрылась за углом дома.
«Вот упрямая. И наивная, как мышь перед совой», — гневно прошипел я, зная, что она уже не слышит. Я сжался, ощущая жгучую беспомощность. «Совсем как я…» — прошептал я уже без гнева, с горькой, усталой грустью, опустив голову. — «Почему всё так сложно? Я же стараюсь только для неё…»
Я поднял глаза к низкому, свинцовому небу, будто жалкий котёнок, взывающий к звёздам, которых не видно. «Может, я делаю что-то не так?»
И в этот миг воспоминание ударило меня с такой силой, что мир пошатнулся. Давно стёртая дата всплыла в сознании, яркая и кровавая. Тот самый день. День, когда я, молодой и самонадеянный, наткнулся в этих лесах на Когтелапа и его свиту. День, с которого начался мой конец.
Ледяная волна тревоги и чистого, животного страха смыла все другие мысли.
— О, нет. Крошка…
Она ушла. Ушла одна. В этот день. Прямо к нему.
Я сорвался с места. Моё призрачное тело мчалось с невиданной скоростью к лесу. Я взлетел на забор, бешено озираясь — ни рыжего пятна, ни чёрной тени. Глухая, давящая тишина.
Я влетел в чащу, к тому самому месту, к поляне у старого дуба. И там… там я увидел то, от чего моё не-сердце разорвалось бы, будь оно живым. На примятой траве лежали клочки чёрной шерсти. И капли крови. Маленькие, тёмные, ещё свежие.
Ужас, который я не испытывал со времён давней схватки с псом на городской свалке, снова накрыл меня с головой, парализуя. Потом инстинкт вытолкнул вперёд. Я нёсся по лесу, выискивая её след, её запах.
Следы, перемешанные с запахом страха и рыжего кота, вывели меня к знакомому деревянному забору на окраине. На шершавых досках — ещё одни капли, как укор. Здесь была борьба. Здесь её уводили.
И тут я понял. Запах повёл не в глубь леса, а от него. В сторону города, к длинным прямым тропам двуногих и рёву их железных зверей.
Я замер, смотря в ту сторону, куда унесли её следы. Холодная, окончательная ясность обожгла мозг.
Теперь уже всё. Всё поздно.