Гнев
(От лица Крошки)
Сознание вернулось ко мне резко, словно я провалилась сквозь тонкий лёд грёз и ударилась о холодный камень реальности. Воздух был уже не сонным и податливым, а густым, вечерним, пахнущим прелой листвой и чужой тревогой.
Передо мной, склонившись так близко, что я чувствовала её теплое дыхание, стояла мама. Её серебристая шерсть в сумерках казалась блеклой, а в знакомых янтарных глазах плескалась целая буря: страх, облегчение, укор, усталость. Этот взгляд сжал мне горло. Я вскочила, едва держась на онемевших лапах.
- Мама! Мама, представляешь! - слова вырвались наружу горячим, счастливым потоком, перебивая друг друга. - Я училась! С Бичем! Он показал мне стойку, и удар, и как выворачиваться! Это было как во сне, но я всё чувствовала, я всё помню!
Я ждала, что её глаза загорятся любопытством, что она улыбнётся, спросит. Но её взгляд лишь скользнул по пустому лесу позади меня, а потом она медленно, с бесконечной усталостью, покачала головой и пожала пушистыми плечами.
- Опять эти странные сны, дитя моё, - её голос был мягким, но в этой мягкости стояла непробиваемая стена взрослого, который перестал верить в чудеса. - Ты, наверное, так крепко спала, что всё перепутала. Наверное, тебе приснилось, как ты дралась с тенью от ветки.
Она проигнорировала мои восторги. Словно смахнула их лапкой, как надоедливую мошку. Обида, острая и горькая, ударила под рёбра. Она не просто не верила. Она отказалась верить. Отказалась видеть что-то важное в моём мире.
- Ну да, это был сон, - настаивала я, чувствуя, как голос начинает предательски дрожать, - но я честно тренировалась! Он настоящий! Он...
- Довольно! - её голос, обычно бархатный, стал резким, как щелчок по носу. - Хватит этих фантазий. Пошли домой. Сейчас же.
Эти два слова - «довольно» и «домой» - прозвучали как приговор. Как грохот захлопывающейся навсегда двери. Всё внутри меня - и радость от первых побед, и смутная надежда, что теперь-то она увидит, и даже жгучая обида - вдруг сжалось в один маленький, твёрдый, раскалённый докрасна шар. Шар ярости. Немой, всепоглощающей, лишённой всякого смысла.
Я поникла головой, но это была не покорность. Это было напряжение пружины перед смертельным прыжком. Мама, видя мою подавленность, смягчилась - или сделала вид.
- Ты только посмотри на небо, - сказала она, пытаясь сменить тему, указав мордой вверх. - Уже совсем стемнело.
Я машинально взглянула. Сквозь чёрные узоры веток пробивались не солнечные лучи, а первые, холодные, одинокие звёзды. Густые, бесповоротные сумерки. Сумерки моего терпения.
«Да что ж такое?!» - закипело у меня в голове, превращаясь в рёв внутреннего урагана. «Неужели я никогда не смогу заставить её УСЛЫШАТЬ меня? Неужели я навсегда останусь для неё тихой, странной Крошкой с выдумками?» Когти, против моей воли, сами выскочили из подушечек, впиваясь в сырую землю. По спине пробежала дрожь - не страха, а чистой, неразбавленной ярости.
«Нет! Я не могу! Не на маму же!» - закричало во мне что-то маленькое, испуганное и всё ещё любящее.
Но этот крик был задавлен новым, чёрным, шипящим чувством. Чувством абсолютного предательства. Предательства тем, кто должен был верить первым. Кто должен был увидеть во мне не проблему, а силу.
И моё тело двинулось само. Без мысли. На чистом, отточенном во сне инстинкте. Мышцы, только что натруженные в мире грёз, отозвались чётко и послушно.
Я - приседаю. Переношу вес на сжатые, как пружины, задние лапы. И - прыжок. Невысокий, но стремительный, как выпад змеи. Я не целилась. Я просто выпустила ту сжатую, раскалённую пружину.
Лапа занеслась по отработанной траектории. Когти, помня первый урок, втянуты (мама же!). Удар. Не просто удар. Высвобождение. Всей тяжестью маленького, но полного отчаяния тела. Прямо в висок.
Звук был глухой, мягкий, почти приглушённый. Не хруст, а тупой, влажный «тук».
Айва даже не вскрикнула. Её глаза, за секунду до того полные раздражения и усталости, вдруг округлились от чистого, абсолютного, детского непонимания. Потом в них погас свет, и они остекленели. И она осела на землю, как бесформенный комок шерсти и плоти. Мягко. Бесшумно. Слишком тихо.
Я стою над ней. Дышу часто-часто, и каждый вдох обжигает лёгкие. Тот раскалённый шар внутри лопнул, и на его место хлынул ледяной, панический поток ужаса. Я смотрю на свою лапу. На маму. Снова на лапу. Неужели это моя лапа? Я это сделала?
- О нет... - мой шёпот был тонким, надтреснутым, голосом совершенно чужого, испуганного котёнка. - Что я наделала?.. Мама?..
Она не шевелится. Только шерсть на боку чуть колышется в такт редкому, поверхностному дыханию. Она дышит. Но она не здесь. Я выключила её. Своей же лапой. По той самой науке, что дал мне Бич.
Стыд, горький и едкий, как желчь, подкатывает к горлу. За ним - страх, такой плотный, что им можно подавиться. Потом - слепая, всепоглощающая паника. Я отскакиваю от неё, как от огня, как от трупа.
- Я не хотела! Почему?! Что со мной?! - я всхлипываю, пятясь в холодную, враждебную чащу. Слёзы, наконец, прорываются наружу, горячими, солёными ручьями текут по мордочке, смывая пыль и последние остатки иллюзий.
Я бегу. Не домой. От дома. От того, что я только что совершила. Вглубь леса, который сейчас казался меньшим злом, чем чудовище, проснувшееся во мне. Я бежала, спотыкаясь о невидимые корни, и сквозь рыдания, сквозь ком в горле, я звала единственное существо, которое теперь могло меня понять. Или простить. Или объяснить, кто же я такая на самом деле.
- Би-и-и-ч... - мой зов был слабым, потерянным, эхом в огромной ночи. - Бич! Я... я не хотела! Что со мной такое?!
И он пришёл. Не из кустов. Он проявился из самой темноты, как сгустившаяся тень, принявшая зловещие очертания. Его призрачные лапы не шуршали по листьям. Он просто материализовался - сначала жёлтые, неумолимые глаза, а затем и весь его чёрный, изломанный силуэт. Он замер, его взгляд скользнул с лежащей без движения Айвы и медленно, тяжело, как приговор, перевёлся на меня.
(От лица Бича)
Два приёма. Она схватила их на лету, с жадностью, с которой голодный хватает мясо. Впитывала знания, как губка, впитывает воду. Физическая сила? Пока что тщедушна, как и полагается котёнку. Но воля... Воля в её глазах горела таким чистым, необузданным пламенем, что в моём призрачном нутре шевельнулось нечто, похожее на зависть. Идеальная глина. Я уже видел, как время, боль и мои уроки вылепят из неё настоящее оружие.
И вдруг - обрыв. Связь порвалась. Она исчезла из нашего общего пространства сна. Проснулась. Холодная, острая тревога, острее любого когтя, вонзилась в то, что когда-то было моей душой. Лес не дремлет. Те тощие, голодные урки могли набрести на беззащитного, спящего котёнка... Я не дышал, но помчался, растворяясь в пространстве, стремглав к тому кусту, где оставил её физическую оболочку.
Картина, в которой я материализовался, заставила меня замереть в полном смысле этого бестелесного слова.
Айва. Лежала на боку в неестественно-мягкой позе, словно тряпичная игрушка. И рядом... рядом сидела Крошка. Вся сжавшаяся в комок, дрожащая, с мокрыми от слёз полосками на щеках. Но живая. Целая.
А Айва... была оглушена. Чисто, почти профессионально. Ударом в висок. Моим ударом. Тем самым, которому я учил её не больше часа назад в пространстве сна.
Первой реакцией было леденящее изумление. Потом - острый, аналитический интерес. И сквозь них - странная, щемящая, почти отеческая гордость. Она применила урок. Немедленно. На живом объекте. На собственной матери. Это было чудовищно. Неоправданно. И... гениально в своей дикой, первобытной эффективности. В её возрасте у меня не хватило бы ни дерзости, ни той самой, роковой искры, что превращает обиду в действие.
- Объясни это, Крошка, - мой голос прозвучал ровно, но в его глубине вибрировала стальная, не терпящая лжи струна. Я не злился. Я исследовал феномен. - Как мне это понять?
Она вздрогнула всем телом, будто я ударил её.
- Я... я б-боюсь! - её писк был полон такой настоящей, детской, животной паники, что даже моя вечная суровая маска на мгновение дрогнула. Она посмотрела на мать, и в её глазах отразился первобытный ужаст перед необратимым. - Мама... мама умерла, да?
Я перевёл пристальный взгляд на Айву. Грудь едва заметно поднималась и опадала. Жива. Оглушить - она, оказывается, могла. Убить - нет. Для этого не хватило бы ни силы, ни, что куда важнее, решимости. Это была спонтанная вспышка, а не холодный расчёт. Пока что.
- Жива, - сказал я, нарочито смягчив тон. Она и так на краю. - Просто без сознания. Теперь скажи мне правду... кто это сделал?
Я уже знал ответ. Мне нужно было не признание, а акт честности. Нужно было увидеть, способна ли она взглянуть в глаза своему поступку.
- Это я... - выдохнула она, уткнувшись носом в лапки. Потом, в её голосе прозвучала отчаянная, детская надежда на обратимость всего: - Но... но ничего же страшного? Она же жива?
В этом «ничего же страшного» не было жестокости. Была ужасающая инфантильность. Она не понимала глубины содеянного, не осознавала, что сломала нечто большее, чем просто равновесие матери. Идеально. Её совесть пока чиста от настоящей, взрослой вины. Есть только страх перед последствиями и смутное ощущение, что мир треснул.
Мои мысли сомкнулись, выстроив безупречную логическую цепь. Дому конец. Даже если Айва простит (а простит ли, очнувшись от удара, нанесённого той, кого растила?), между ними теперь навсегда ляжет эта тень. Страх. Недоверие. Крошке нужен новый путь. Мой путь.
- Теперь оставаться здесь смысла нет, - констатировал я, глядя на поглощающую лес темноту. - Ты переросла этот... тепличный птичий двор. Город - вот твой следующий рубеж. Там тебя ждёт настоящая жизнь.
Она грустно опустила голову, но не стала спорить. В её покорности читалось опустошение.
- Кстати, - добавил я, наклоняясь так близко, что холод моего существа, наверное, коснулся её уха. - Никому. Ни единого слова обо мне. Твой Бич - твой самый главный секрет. Твой скрытый козырь. Видеть и слышать меня можешь только ты. Запомни это.
- Хорошо, Бич... - она кивнула, словно заучивая урок. Потом её взгляд снова, по старой, детской привычке, метнулся к неподвижной Айве. - Но город... это далеко? Мама... она не будет очень-очень переживать?
В этом вопросе звенела та самая, глупая, трогательная привязанность, которую я в себе давно и тщательно вытравливал. Она скучала по ней уже сейчас. И, наблюдая за этим, я почувствовал призрачный, но острый укол в том месте, где когда-то билось живое сердце. Я тоже скучал. По теплу её боков. По запаху молока и безопасности. По времени, когда мир делился на «мама» и «все остальные, кто не так важен».
Но назад пути нет. Его съела та самая ярость, что сейчас клокочет в этой малышке. Только вперёд. Сквозь боль. Сквозь сталь. Сквозь обретение власти.
- Она переживёт, - сказал я, и в моём голосе не было грубости, лишь усталая, беспощадная правда. - У неё есть те, кто всегда был ей милее, спокойнее, понятнее. А у тебя... теперь есть я.
Наши взгляды встретились. И в её глазах, сквозь пелену слёз и остатки шока, медленно, как первый луч из-за тучи, пробилась решимость. Хрупкая, но уже не детская.
- Да. Тут мне... тут мне никто не рад. А с тобой... с тобой мне нравится. Ты веришь, что я могу.
Эти простые, детские слова согрели меня странным, почти забытым чувством. Не теплом, но... значимостью. Мы тронулись в сторону далёких, чёрных зубцов города на горизонте. Но, отойдя всего на несколько кошачьих прыжков, я остановился. А стоит ли торопиться? Ей всего пять лун. Город - это каменная пасть, и в ней водятся твари, перед которыми лесные коты - безобидные котята. Я выжил там, будучи старше, злее, отчаяннее. А она... она ещё верит, что мама будет «очень-очень переживать».
Пока я взвешивал риски, тишину вечера разрезали настойчивые, знакомые голоски:
- Крошка! Эй, Крошка-забияка, ты где?
- Вылезай! Мы с Чумазиком тебя ищем, пока наши двуногие не хватились!
С края леса, силуэтами на фоне багровой зари, на заборе сидели два котёнка. Один - пёстрый, белый в чёрных пятнах, с умными, слишком взрослыми янтарными глазами и зелёным ошейником. Другой - рыжий. Яркий, как всполох пламени, с огромными, доверчиво распахнутыми зелёными глазами и нелепым голубым ошейничком.
При виде этого рыжего комка моё призрачное существо содрогнулось целиком. Несуществующая шерсть встала дыбом, по спине пробежал разряд чистейшей, животной ненависти. Это же... ОН. Тот самый оттенок шерсти. Та же, ненавистная мне глуповатая морда. Огнезвёзд. Нет. Не он. Тот был диким, огромным, его глаза горели фанатичным светом. А этот... этот был домашним. Мягким. Беззащитным. Мысль, быстрая и ядовитая, как укус гадюки, мелькнула: «А что, если стереть эту копию сейчас? Начать месть с этого эха?» Но я отогнал её. Не время. Слишком грубо, слишком очевидно. Месть должна быть изощрённой, как мой новый план.
Котята, не видя меня, радостно спрыгнули и помчались к Крошке. Я мгновенно приник к ней, мой голос прозвучал в её сознании как холодный ветерок, как клятва и приказ:
- Молчи. Ни слова. Ни взгляда. Я здесь. Я с тобой. Всегда.
И я остался невидимым стражем, наблюдая, как моя маленькая, только что совершившая первое предательство и шаг за грань ученица, беспомощно вытирает лапой слёзы и делает робкий шаг навстречу своему прошлому - в лице двух котят, один из которых был вылитой, дразнящей карой копией того, кто отправил меня в этот вечный, холодный полусон. Ирония судьбы. Горькая. Беспощадная. И... бесконечно прекрасная в своей зловещей симметрии.
(2052 слова)