Лес
Сейчас над лесом и деревней Двуногих светило яркое, почти безжалостно весёлое солнце. Приятный ветерок, пахнущий нагретой хвоей и пыльной землёй, лениво перебирал листву деревьев. Облака, пушистые и беззаботные, плыли по небу, отбрасывая на землю быстротечные тени. На старом деревянном заборе, в полосе такой тени, сидел невидимый для всех, кроме одного существа, чёрный призрачный кот. Солнечные лучи проходили сквозь него, лишь слегка окрашивая контуры в золотистую дымку. Шерсть его казалась выгоревшей на вечном солнце смерти, а на шее зияла рваная, невидимая для живых, но вечная для него рана. Его ошейник — не украшение, а оружейный арсенал: сплетённый из зазубренных клыков и обломков когтей, он лязгнул тихим, леденящим звоном, когда кот повернул голову.
Его взгляд, жёлтый и неотрывный, был прикован к окошку. Там, на своей отдельной лежанке, свернувшись чёрным калачиком, спала Крошка. Рядом, на большом матрасе, вползая друг на друга, похрапывали Чулок и Рубинка. Картина домашнего уюта.
(От лица Бича)
При взгляде на них в моей призрачной глотке поднялся знакомый, едкий ком отвращения. Такие же сытые, самодовольные, уверенные в своей незаменимости. Они и есть причина. Корень слабости. Плесень, которая разъедает волю с молоком матери. Я отвернулся, но краем глаза всё равно косил на них взгляд, полный леденящей, беспомощной ярости. Мне хотелось, о, как хотелось, вцепиться в эти пушистые бока, встряхнуть, услышать хруст… но мои когти проходили сквозь реальность, не оставляя царапин. Я всего лишь тень. Призрак. Наказание без права на возмездие.
Тут в голове, холодной и ясной, как вода в горном ручье, возникла мысль. Не план даже. Потребность.
— Надо навестить малышку, — подумал я, и на моей морде сама собой расползлась странная, несвойственная гримаса — нечто среднее между усмешкой и… заботой? Это новое чувство было неуклюжим, как чужая шкура.
Я собрался спрыгнуть с забора, как вдруг дверца для кошек распахнулась, и маленькая чёрная молния выстрелила во двор, а затем, не замедляясь, помчалась к опушке леса. Моё призрачное сердце (или то, что когда-то им было) сжалось от внезапной, острой тревоги. Глупышка! Лес не прощает беспечности! Там могут быть…
Не раздумывая, я спрыгнул и помчался за ней, мои лапы не оставляли следов на траве, а тело рассекало воздух беззвучно, как ночная сова. Я нагнал её у знакомого тисового куста. Она стояла, озиралась и звала меня — тоненько, но настойчиво. Успокоение, сладкое и горькое одновременно, разлилось по мне. Жива. Цела.
Я подошёл сзади так близко, что холод моего не-существа, наверное, почувствовала её шёрстка. Наклонился к самому уху, где торчали тонкие, чёрные волоски.
— Вижу, ты меня не забыла, — прошептал я, и мой голос прозвучал, как шорох сухих листьев. Я наклонил голову, пытаясь сделать выражение морды «тёплым», но, наверное, получился всё тот же осторожный, изучающий оскал духа.
(От лица Крошки)
Я проснулась от того, что солнечный зайчик прыгнул мне прямо на нос. Потянулась, выгнув спину дугой, и бесшумно спрыгнула со своей лежанки. В доме было тихо. Чулок и Рубинка, переплетённые лапами и хвостами, сладко посапывали. Мама дремала, свернувшись калачиком. На кухне пахло чем-то необыкновенным, водянистым и свежим. В моей синей миске лежала не сухая крошка, а целая, небольшая, серебристая рыбка! Глаза у меня округлились от восторга.
— Вот это да! — выдохнула я. — Наконец-то настоящая добыча!
Я съела её быстро, с наслаждением разгрызая хрустящие косточки. Сытость и странное волнение разлились по телу. Дома делать было нечего — только злить Чулка или натыкаться на колкие взгляды Рубинки. И тогда я вспомнила. Бича. Того странного, сквозного кота из леса, который видел меня. Говорил со мной.
— Может, он меня научит? — зашептали в голове настойчивые мысли, пока я кралась к двери. — Научит быть сильной. Быстрой. Тогда я покажу Чулку, где раки зимуют! Тогда мама… мама посмотрит на меня по-другому.
Я выскользнула наружу. Утро было тёплым, двор пустым. Я помчалась к лесу, но на развилке тропинок замешкалась. Какая же была? Сердце застучало от волнения и лёгкого страха. «Интересно, а он помнит про меня?» Сказать о нём дома? Ни за что! Они бы только засмеялись, назвали фантазёркой и всю неделю тыкали бы в меня мордами, дразня «дружком с привидениями».
Я выбрала правую тропинку, побежала — и вот он, знакомый пень, и куст тиса с ядовитыми ягодками! Оглядевшись, я набрала воздуха в грудь и позвала, стараясь, чтобы голос звучал уверенно:
— Би-и-ич!
И тут прямо передо мной, словно материализовавшись из солнечного света и тени, возник он. Сидел, смотрел своими жёлтыми, немного грустными глазами, и… улыбался? Мне показалось, что да. Облегчённый вздох вырвался из груди.
— Привет! — выпалила я, подпрыгивая на месте от радости.
— А это здорово, что ты меня не забыл!
Я не успела сказать больше. Из-за спины, из гущи папоротников, донёслось низкое, рычащее, совсем недружелюбное ворчание. Я обернулась.
Из кустов вышли трое. Коты. Но не домашние. Они были тощие, шерсть всклокоченная и в проплешинах, весь в шрамах, будто их жизнь — это одна долгая драка. Они стояли, прижав уши, хвосты дёргались, а в глазах светился голодный, хищный блеск. Я замерла. Лапы задрожали, когти сами выскочили наружу и нервно впились в землю. Я отступила на шаг, наткнулась на что-то прохладное и неслышное — на Бича. Он встал впереди, принял такую же грозную стойку, его призрачная шерсть встала дыбом. Я забилась за него, чувствуя, как мой маленький хвост бьётся в такт бешеному стуку сердца.
— Эй, малявка! — просипел самый тощий, бурый кот с выцветшими янтарными глазами. Он осклабился, обнажив пожелтевшие клыки. — Тебя тут никто не защитит! За кого ты там прячешься, а? За пень?
Они смеялись, гоготали грубым, пугающим смехом. Обида, острая и горькая, подступила к горлу. «Малявка? Меня?»
— За… за Бича! — выдавила я, голос дрожал. Потом, глядя прямо на бурого кота, прибавила чуть увереннее: — Это он меня защитит!
Смех оборвался. Коты переглянулись. Чёрный, с гноящейся раной на плече, пожал плечами и покосился на пустое пространство передо мной.
— Эй! Тебя что, солнце напекло по голове? Там никого нет! — прорычал он уже без усмешки, с лёгкой ноткой суеверного страха в голосе.
Я отрицательно замотала головой. В этот момент я услышала тихий, чёткий шёпот прямо в уме, холодный и ясный: «Беги. Сейчас. Не оглядывайся. Домой.»
И я побежала. Без мысли, повинуясь приказу. Лапы мелькали, сердце колотилось о рёбра, за спиной слышался отдалённый, издевательский хохот. Я бежала, пока в боку не закололо, а в лёгких не стало жечь. Споткнулась о корень и упала, больно ударившись боком. Подняться не было сил. «Надеюсь, они не побежали за мной… Надеюсь, Бич…» Я заползла в первую попавшуюся густую куртину папоротника, свернулась клубком и, дрожа от страха и усталости, стала проваливаться в тяжёлый, тревожный сон. Последней мыслью было: «Скорей бы пришёл Бич…»
(От лица Бича)
Мгновение, когда она так радостно отозвалась на моё появление, вызвало во мне странное, забытое тепло. Улыбка возникла сама собой, без расчёта. Я давно не чувствовал ничего подобного. С детства. С тех пор, как понял, что мамина любовь — это пирог, и мой кусок всегда самый маленький. Я никому не был дорог. И я разучился дорожить кем-либо.
— Интересно, — мелькнула мысль, — выходит, Крошка для меня теперь… как младшая сестра в этом чужом мире?
Рык из кустов отрезал все размышления. Дикари. Отбросы леса. Я мгновенно оценил угрозу: для меня они не опасны, но для неё… Я видел, как они смотрят на неё. Не как на добычу, но как на игрушку, которую можно помять и выбросить. Ярость, чёрная и бесплотная, вскипела во мне. Но я был лишь духом. Я не мог встать между ними. Я мог только приказать. И она послушалась. Убежала.
Я остался, наблюдая, как эти лесные крысы гогочут, тыча мордами в пустоту, где она стояла. Их смех, глумливый и трусливый, резал слух острее любого когтя. Они смеялись над ней. Над её страхом. Над её верой в меня. Я хотел, чтобы земля разверзлась и поглотила их. Но мир оставался невозмутимым.
Они, почесавшись, скрылись в чаще, даже не попытавшись преследовать. Слабаки. Но она — она напугана. И сейчас одна где-то в лесу.
Тревога прогнала ярость. Её след — сбивчивый, пахнущий детским страхом и домашней пылью — был как яркая стрелка на карте для моих призрачных чувств. Найти её не составит труда.
Я оторвался от места стычки и поплыл сквозь кусты и деревья, как холодный ветер, несущийся на зов. Она не должна оставаться одна. Не в этом лесу. Не сейчас. Ей нужна защита. И я… я могу её дать. Пусть и такими призрачными, нематериальными лапами. Мы ещё поговорим об этом. И о мести. Особенно о мести.
(1339 слов)