Первое знакомство
(От лица Крошки)
Я проснулась рано утром, когда мир ещё был затянут прохладным, серым одеялом предрассветной дымки. Солнечные лучи, тонкие и робкие, только начинали золотить край подоконника. В гнезде Двуногих царила тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием моих родных. Мама, Рубинка и Чулок спали, сплетясь в один большой, тёплый, мурлыкающий комок на своём большом матрасе. У меня же был свой, отдельный, в углу. Я никогда не понимала почему. Может, я занимала слишком много места? Или моё тихое сопение мешало им? Но со временем я к этому привыкла и даже полюбила своё уединённое гнёздышко.
Тихо, крадучись, как мышь (чтобы не разбудить Чулка – он всегда злился, если его сон тревожили), я прокралась на кухню. Моя миска, синяя и чуть потертая, уже ждала меня, наполненная до краёв сухими, хрустящими звёздочками с лёгким запахом курицы. Я съела всё, до последней крошки, стараясь жевать как можно тише. Вкусно. Одно из немногих простых удовольствий в моей жизни. Попила прохладной воды из общей миски и отправилась обратно.
В комнате уже царило оживление. Чулок и Рубинка проснулись и с азартом гонялись за игрушечной мышкой из пёстрых перьев. Мама, Айва, сидела рядом, наблюдая за ними. Её янтарные глаза светились тёплой, умиротворённой нежностью, а хвост медленно подрагивал в такт их прыжкам. У меня ёкнуло сердце. Мне тоже захотелось этого тепла, этой беспечной радости, этого взгляда, полного любви.
Не раздумывая, я бросилась к ним, в самый эпицентр веселья. Быстрым, ловким движением, в котором была вся моя природная грация, я накрыла лапками пернатую мышку. Получилось! Я поймала её!
Но триумф длился миг. Рубинка взвизгнула, не от радости, а от ярости:
— Уйди! Мы тебя не звали! Ты всё портишь!
А Чулок, не тратя слов, бросился на меня. Его когти, короткие, но острые, царапнули мне бок, а тяжёлая лапа ударила по голове. Больше от неожиданности и обиды, чем от боли, я отпрыгнула и убежала в самый дальний угол, за штору. Слёзы подступили к глазам, жгучие и горькие. Я не дала им пролиться, лишь глухо всхлипывала, прижимаясь лбом к холодному стеклу окна.
«Почему? Почему именно я? Что я сделала не так? Разве я не такая же? Разве я не заслуживаю хоть капельки их радости?» Вопросы, острые, как когти Чулка, рвали меня изнутри. Ответов не было. Только пустота и щемящее одиночество.
Когда дрожь в лапах утихла, я вышла из укрытия и подошла к маме. Она уже вылизывала слегка помятую в драке Рубинку. Надежда, маленькая и глупая, теплилась у меня в груди.
— Мам… — начала я, и мой голос прозвучал тонко и неуверенно. — А ты… ты меня любишь?
Айва оторвалась от Рубинки и посмотрела на меня. Её взгляд был мягким.
— Конечно, милая. Ты для меня дорога, как и твой брат, и твоя сестра.
Эти слова должны были согреть. Но они, как льдинка, упали прямо в сердце. «Как и…» Значит, не больше. Не как-то по-особенному. Просто одна из трёх. Обида, зреющая давно, вырвалась наружу.
— Почему же тогда, когда вы веселитесь, вы совсем забываете про меня?! — выпалила я, и голос мой задрожал от нахлынувших чувств. Всё смешалось внутри: обида, гнев, тоска, отчаяние. — Почему твоя любовь видна только на них? Почему ты не замечаешь меня, пока я не приду и не спрошу?!
— Понимаешь, любимая, — начала Айва тихо, и в её голосе зазвучала та самая, взрослая и непонятная мне грусть, — в мире очень много загадок, очень много тайн…
— Нет! Я не понимаю! — перебила я её, не в силах слушать эти отговорки. — Мне не нужны загадки мира! Мне нужна ТЫ!
И я побежала. Прочь из комнаты, прочь из дома, в распахнутую настежь дверь для кошек. Надо было убежать, спрятаться, чтобы эта боль наконец отпустила.
На улице оказался яркий, солнечный полдень.
«Неужели мы так долго спорили? Или время в обиде течёт иначе?» Я никогда не выходила за пределы двора. Сейчас это казалось приключением, побегом. Я шла по узкой тропинке, мысленно снова и снова прокручивая слова матери. «Загадки… тайны…» Какое мне дело до них? Моя вселенная – это дом, мама, брат и сестра. И в этой вселенной мне отведено место тени.
Я шла, не разбирая дороги, пока тропинка не кончилась, упёршись в старый, замшелый пень. Только тогда я огляделась. Кругом стояли высокие, незнакомые деревья, шумели кусты. Воздух пах сыростью, хвоей и чем-то… опасным. Я наклонилась к красным, привлекательным ягодкам у корней. Запах был горьковатый и знакомый – Тис. Смерть-ягода. Мама предупреждала. Лес. Я забрела в лес.
Паника, холодная и липкая, сдавила горло. Солнце уже клонилось к верхушкам деревьев, отбрасывая длинные, страшные тени. «Как выбраться? Чулку и Рубинке сейчас тепло и безопасно… а я одна, в чужом, тёмном месте…»
Вдруг позади раздался шорох, а затем – голос. Низкий, грубоватый, будто проскребённый по гравию.
Я обернулась, сердце замерло. На пне сидел… кот. Но не такой, как наши домашние. Он был чёрным, как сама ночь, и сквозь него просвечивали ветки. Его ошейник не блестел – он был тёмным, шипастым, будто сплетённым из колючек и ржавых звеньев. От него веяло холодом и чем-то бесконечно далёким от тепла домашнего очага.
— Т-ты… кто? — прошептала я, прижимаясь к земле, вся дрожа.
(От лица Бича)
Я наблюдал за ней с того самого утра – за этой маленькой, чёрной комедией обид и несправедливости. И вот она здесь, одна, в лесу, и – о чудо – смотрит прямо на меня. Не сквозь, а в. Видит. Единственная среди всех живых тварей в этом проклятом городе.
Я смотрел на неё, на эту дрожащую от страха малышку, и внутри что-то ехидно шевельнулось. Страх. Основа власти. Первый кирпичик. Я наклонил голову, позволив лунному свету пройти сквозь моё призрачное тело, чтобы она лучше разглядела рваные контуры, шипы на ошейнике и, конечно, ту самую, незримую для живых, но вечную для меня рану на горле. Я не чувствовал боли. Здесь, в этом промежуточном мире, не было ни боли, ни голода. Только холод, ясность и неутолимая жажда… исправления ошибок.
Надо было разрядить этот детский ужас. Я сделал усилие над собой, пытаясь смягчить черты своей вечной оскаленной маски.
— Меня зовут Бич, — произнёс я, и мой голос прозвучал приглушённо, будто из-под земли. Попытка улыбнуться вышла кривой, больше похожей на новый оскал.
— А тебя?
— М-меня зовут Крошка… — выдавила она, чуть выпрямляясь. Её глаза, огромные и тёмные, изучали меня без тени лжи. — А ты… кто такой? И почему ты… прозрачный?
Прямота. Любопытство. Второй кирпичик.
— Я — дух, — ответил я просто, опускаясь на траву — Тот, кто бродит между мирами.
Разговор наш прервал тревожный, знакомый до боли зов – Айва звала дочь. Я повернул голову в сторону дома.
— Иди, Крошка. Мама ждёт, — промурлыкал я, и в этот миг в моём голосе, к моему собственному удивлению, прозвучала неподдельная тревога. Она почти забежала в лес. Глупая. Здесь водятся те, кто не станет церемониться с домашним котёнком. Мысль о том, что её могли растерзать лесные коты, вызвала во мне неожиданную вспышку… чего? Раздражения? Нет. Это был страх потери инструмента. Да, именно так.
Крошка оглянулась на голос матери, потом снова на меня. В её взгляде уже не было чистого страха. Было замешательство, любопытство и… надежда.
— Пока! — крикнула она шёпотом.
— Мы же ещё встретимся, да?
Я снова попытался изобразить что-то вроде улыбки. На сей раз, кажется, получилось менее пугающе.
— Да. Ещё встретимся.
И когда её маленькая чёрная фигурка скрылась за забором, я сам себе удивился. Почему я вёл себя так… мягко? Почему эта тварь вызывает во мне не презрение, а… интерес? Я отправился в сторону города, но мысли мои крутились вокруг неё. Она одинока. Она обижена. Она жаждет признания и силы. И она видит меня. И тут, как удар молнии, мысль осенила меня. Я знаю будущее. Знаю, как падают короли и восстают империи. Знаю все свои ошибки. Я остановился. По моей призрачной морде медленно поползла улыбка – на этот раз не вымученная, а настоящая, широкая, полная ледяного торжества.
Она – мой шанс. Моё орудие. Из этой жалкой, обиженной Крошки я вылеплю ту, кем должен был стать сам. Идеальную предводительницу. И вместе мы перепишем историю этого мира.
(От лица Крошки)
— Мама, Мама! — закричала я, влетая во двор, забыв все обиды. — Смотри, вон там, у пня, чёрный кот! Дух!
Айва встревоженно оглянулась, её глаза напряжённо вглядывались в сгущающиеся сумерки леса.
— Где, милая? Я никого не вижу.
— Как не видишь? Вон он! Уходит! — я тыкала лапой в пустоту, где только что сидел Бич.
Айва покачала головой, и в её глазах мелькнула та самая, терпеливая грусть.
— Тебе, наверное, привиделось. Ты испугалась, заблудилась… Пойдём, пора спать.
Она мягко подтолкнула меня к дому, но внутри у меня всё похолодело. Она не видела. Не слышала. Неужели… неужели его видел только я? Мысль была одновременно пугающей и волнующей. «Нет, может, его шерсть просто слилась с тенью…» — пыталась я убедить себя, но сердце подсказывало иное.
— Точно нет! — упрямо сказала я уже в доме, пока мы проходили мимо спящих комков Чулка и Рубинки. — Я с ним разговаривала. Он сказал, что он дух.
Айва лишь вздохнула, укладываясь на матрас.
— Потом поговорим, солнышко. Спи.
Я забралась на свою лежанку. Усталость навалилась такая, что даже мысль о еде не возникла. Глаза сами собой закрылись, и я провалилась в глубокий, беспробудный сон, где смешались тени леса, низкий голос и обещание новой встречи.
А за окном, на старом заборе, сидел тот, кого видела только я. Дух по имени Бич. Лунный свет проходил сквозь него, делая контуры ещё более призрачными. На его морде застыло выражение, которое было трудно прочесть. Уголки пати были чуть приподняты – это могла быть и улыбка, и оскал, и гримаса глубокой, холодной задумчивости. Но в глазах, тех самых, что видели смерть и теперь видели будущее, горел негасимый, твёрдый огонь решимости. Он с пути не свернёт. Он будет идти до конца. Даже после смерти.
(1546 слов)