ВЫДОХ ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ
Я так и не написала Нику. Не потому что забыла, просто пришла к выводу, что сегодня ему лучше отдохнуть от всего и меня в том числе. Может, ища он общение, давно написал бы сам. Мне остается надеяться, что с ним все в порядке, что, лежа в своей постели, гуляя или сидя за компьютером, он думает, как все исправить в лучшую сторону, а не о том, что с ним что-то не так, что он поломанный.
Из-за того, что забыла закрыть форточку перед сном, комната заполнилась лютым холодом. Вылезая из-под одеяла, стараюсь не залезть под него вновь. У меня никакого желания идти сегодня в школу или вообще что-либо делать. Лишь вспомнив о том, что сегодня смогу увидеть, в каком состоянии Ник, мотивирую себя начать собраться. Мама снова ушла на работу слишком рано, а значит, сегодня она придет на пару часов раньше. Мне хочется поскорее рассказать, что Лео и Альберт помирились. Есть вероятность, что она уже сама узнала, и, если это так, будто интересно послушать, что она думает по этому поводу. Так же рада, как я? Или более холодна к этому?
Когда я иду в школу, мне приходит сообщение от Лео, о том, что ему не терпится увидеться со мной. В этот момент, мне бы очень хотелось услышать, что я нравлюсь ему. Его действия указывают на это, но все равно хочется какого-то подтверждения. Даже то, что он не говорит заветных слов, каждое его сообщение, звук голоса и вид, окрыляют меня, рядом с ним будто бы становлюсь маленькой влюбленной девочкой, меня словно становится слишком много и до безумия сильно хочется отдать ему хотя бы кусочек своего счастья.
Но все мое замечательное настроение пропадает, стоит зайти в класс. Я не вижу ни Леры, ни Ника. Одно расстраивает больше другого, и к парте плетусь, одновременно набирая сообщение подруге. Она уехала с семьей в Подмосковье к бабушке, чтобы решить некоторые дела. Ладно. А почему нет Ника? Когда прохожу мимо Риты, собираясь поздороваться, она неожиданно хватает меня за запястье. Ее взгляд пустой, слегка дрожащим голосом девушка просит, чтобы я села с ней. Мне еле удается оторвать свой взгляд от ее лица и слабо кивнуть. Беспокойство прорывается в закоулки моих мыслей, вскоре полностью захватив их. Сижу рядом, вокруг все спокойно, а сковывает изнутри так, что почти становится больно в груди. Я ощущаю настроение Риты слишком сильно, и это практически невыносимо. Колдую, смотря на время, чтобы оно поскорее прошло.
Когда звенит звонок, весь класс выходит намного быстрее нас. Рита сидит до тех пор, пока не говорю ей, что пора идти. Смотрит в одну точку, пугая меня. Мне не нравится это видеть. С Ником же все в порядке? Хочу спросить, но язык не поворачивается. Боюсь услышать ответ, боюсь того, как сильно он может мне не понравиться. Будь с ним что-то серьезное, ее, скорее всего, не было бы в школе, да?
До конца всех уроков мы сидим вместе. От меня не ускользает, что она почти не записывает сказанное учителем. Когда мы выходим из школы, Рита рвется вперед, спеша домой, а я хватаю ее за запястье, обращая на себя внимание. Девушка смотрит на меня таким пустым взглядом, что резкий ком подкатывает к горлу. За весь день ею было сказано всего пара слов. Мне этого недостаточно.
Я начинаю издалека, осторожно пробивая себе дорогу к важной теме:
— Тебе дать тетради? Я заметила, что ты почти не записывала темы урока. — Мой голос немного дрожит, а ее взгляд, смотрящий на меня так, будто сморозила какую-то глупость, заставляет меня сглотнуть. Однако, все равно не отвожу взгляда, впитывая ее реакцию.
Кажется, Рита понимает, что начинает выглядеть странно. Быстро моргнув несколько раз, девушка слегка улыбается, но лучше бы она этого не делала. Нет ничего хуже выдавленной насильно, неискренней улыбки.
— Да, пожалуйста. — я успела потерять счет времени, пока она молчала, словно игнорируя мой вопрос.
Достаю тетради и протягиваю ей. Когда она забирает их, обещая принести к вечеру, снова собирается уходить, но я опять хватаю ее за руку. Посмотрев на меня, Рита понимает, чего я собираюсь добиться и ее вздох слишком громкий и резкий. Мне уже удалось понять, что, в отличии от своего брата, она привыкла замалчивать обо всем.
— Он ушел из дома, — тихо произносит Рита, и ее губы начинают дрожать. — И никто не знает, куда Ник пошел. Он не берет трубку, не отвечает на сообщения. Перед тем, как это произошло, они с мамой снова поругались. Не знаю в курсе ты или нет, но до этого у них тоже произошла ругань. Хуже всего понимать, что я ничего не могу сделать, только ждать. Меня отправили в школу, хоть я и была против. Остается только ждать.
Я сжимаюсь, потребность сделать хоть что-то наполняет меня, и я начинаю понимать Риту. Невозможно что-то делать. Если позвоню ему, он возьмет трубку? В отличии от Риты, я не сестра ему, так с чего ему брать ее? Сжимаю руки в кулак, пальцы впиваются в ладони. Больно. Мне нужна эта боль, иначе потребность найти Ника съест меня. Да ладно, какой толк делать себе больно, если, как только я разожму кулаки, боли больше не будет, я снова начну думать о нем, не на чем будет сконцентрироваться.
Гараж.
Это слово врезается в мою голову так резко, что по вискам бьет неожиданная боль. Я смотрю на Риту, открываю рот, чтобы сказать ей свои предположения, где может быть Ник, но сразу же захлопываю его. Вряд ли мое предположение будет верно. В гараже стоит машина их родителей, а значит, они там уже были. Наверное, были. Все равно молчу, думая о том, что отправлюсь к гаражу сама ближе к ночи, если он не возьмет трубку раньше, чем это произойдет.
Когда мы расходимся с Ритой, думаю только о его брате, совершенно позабыв о том, что сегодня у меня еще встреча с Лео. На часах половина третьего, вряд ли он уже спустился в метро. Нервничая, пишу ему с просьбой о том, чтобы перенести встречу на завтра. Сегодня она будет мне в тягость, абсолютно нет никакого желания передавать свое унылое настроение Лео, когда у него только-только начинало быть хорошим. Пусть радуется своим победам, а мне надо сделать что-то с нависшей проблемой. Словно туча, она следует за мной по пятам до дома, грозясь обрушить на меня свой яростный ливень. К глазам подкатываю слезы, я сдерживаю их, прилагая много сил. Мне ничего не остается, кроме как плакать, потому что, когда набираю номер Ника, он не берет трубку. Ну почему он такой? За что ему так тяжело?
Л: Что-то случилось?
Долго смотрю на это сообщение. Так хочется ответить правдой, но не могу. Не хочется загружать его всем этим, пусть ему будет легко. И Лере пусть будет легко. Если к тому времени, как она приедет, Ник не вернется, то расскажу, а сейчас у нее уйма своих дел и лишние мысли ей не нужны.
Горькое «все хорошо» вырывается из-под пальцев. Я отправляю их Лео, добавляя то, что появились неотложные дела, и мы переносим встречу. Мое настроение становится еще хуже из-за этого. Этот день так хорошо начинался, снег так плавно спускался на землю, белоснежный, не предвещающий ничего плохого. Отчего так сложно? Когда мы с Ником впервые встретились, я и подумать не могла, что он окажется таким тяжелым. Вовсе не в плохом плане, нет. Чем-то он напоминает мне Лео. Погруженный в себя, желающий избавиться от это давящего на все тело груза. Желающий что-то сделать с этим всем, освободиться. Выдохнуть.
Вытирая уголки глаз, достаю ключ и прохожу в квартиру. Стою на пороге, смотря на бездушные предметы. Только у них не бывает проблем. Только им всего спокойно.
Я достаю телефон, звоня Нику вновь и вновь, пока он снова и снова не берет трубку. Мой рюкзак съезжает с плеча, с шумом плюхаясь у ноги. Я съезжаю следом за ним, сидя на коврике для обуви и опираясь спиной на входную дверь. Запускаю руку в волосы, смотря на номер Ника, продолжая ему звонить. Почему он не берет трубку? Не хочет быть найденным. Да, логично. Он прячется ото всех, а возможно, и от самого себя. Не готов выйти. Не готов выдохнуть.
Стоит очередному звонку не принести плоды, как я погружаюсь в отчаяние. Моя голова с легким шумом ударяется о дверь. Смотрю на потолок, глаза полные слез. Меня уже не сковывает беспокойство, нет. Это что-то странное, необъяснимое. Тебе хочется избавиться от этого, но оно одновременно не мешает тебе. Это что-то такое, отчего тебе становится все равно абсолютно на все. Нет, мне вовсе не плевать на Ника, это что-то… другое. Некое смирение. Не понимаю. Сложно.
Сижу так долго, желания вставать и что-то делать нет. Хочется смотреть на этот потолок и ждать, когда все вокруг решится само. Не хочу с этим разбираться. Знаю, что все равно поднимусь и пойду к гаражу. Сейчас мне хочется просто дышать и ничего не видеть, ничего не осознавать.
Нику не помог наш разговор, да? То, что мы встретились и выпили не сделало ровным счетом ничего, верно? А если и сделало, то только в момент, пока мы не расстались. Только он сам может помочь себе. Неважно сколько бутылок будет выпито, сколько разговоров будет сказано, все это не освободит его, не будет иметь долгосрочного эффекта. Это не решение проблемы, лишь способ избежать ее.
Шум лифта приводит меня в чувство. Поднимаюсь на ноги, оставляя рюкзак у двери и, пройдя на кухню, плещу себе в лицо струю воды. Ледяной воды, от которой быстро немеют кончики пальцев. Она освежает меня, приступ боли опять ударяет по вискам. Сжимаю веки, считаю до десяти, боль медленно проходит, остаются только остатки. Никакая таблетка мне сейчас не поможет.
Звонок телефона окутывает всю квартиру, доносясь из прихожей. Я оставила его там же, где рюкзак. Не выключая кран, несусь к нему, внутри зарождается надежда, хоть и понимаю, что это может быть кто угодно. Впервые обращаюсь с мольбой к Богу. Пусть это будет Ник. Ну пожалуйста! Я ведь прошу такую мелочь.
И это Ник.
Радость захватывает меня настолько сильно, что не сразу беру трубку, любуясь входящим звонком от него. Когда беру трубку, он молчит, дышит в трубку, в я не спешу говорить, наслаждаясь его дыханием. То, что он жив, что отчаяние не поглотило его настолько, что сделать последний вдох… Слезы возвращаются, текут по щекам, а он продолжает молчать, даря мне лишь свои вздохи. Ему больно говорить или просто сложно, а может, он и не знает, что сказать, не знает, зачем вообще перезвонил.
— Где ты? — не выдерживаю, говорю таким надломленным голосом, что сама себя не узнаю.
Не тороплю его, жду, когда будет готов ответить. Часы, весящие над телевизором, привлекают мое внимание. Проходит минута. Вот стрелка заканчивает вторую минуту. Идет третья. А он все молчит и молчит, и когда уже расстраиваюсь, думая о том, что ему так и не хватит сил заговорить и он сбросит, его голос мягко прикасается к моему уху.
— Я снял квартиру посуточно. — Ник называет адрес, но не просит приехать. Да ему и не надо, я и так там буду. Как только Рита вернет мне тетради, рвану к нему. — Только не говори никому.
— Твоя сестра волнуется. Я бы понимала, если бы ты игнорировал родителей, но ее-то зачем?
— Я знаю Риту, вместо того, чтобы понять и поддержать меня, она скажет, что я поступаю неправильно, что мама вовсе не имела в виду что-то плохое. Я не готов это слушать. Она имела в виду плохое. Знаешь, я уже говорил, что на самом деле у меня хорошие родители, и по-прежнему так считаю. Не могу понять, почему мама так ко мне прицепилась, откуда у нее возникло желание оскорбить меня, да посильнее. Возможно, когда-нибудь мы перестанем цапаться из-за учебы и моего образа жизни. На каникулы я собираюсь уехать к Эву, моему двоюродному брату. Он живет один и это то, что сейчас мне нужно. Я рассказал ему обо всем, что произошло, и он согласен принять меня. Потом от него вернусь в Нью-Йорк, поступив в университет. Как тебе такой план? — Он хмыкает в конце, видно, что ему самому он не нравится, Ник не желает заканчивать вот так, но не видит другого выхода.
— Я приеду к десяти и мы поговорим. Ладно? — Не хочу помогать ему, говорить, что такое решение не выход, через телефон. Ник должен видеть меня, разглядеть, что я права, что все можно решить по-другому.
— С удовольствием.
Когда я сбрасываю трубку, громко и долго выдыхаю. Одна проблема решена. Он в порядке, это было самым главным. Теперь надо подумать, как ему помочь. Осознаю, что не имею права влезать в его семью, навязывать свое мнение, как бы мне этого ни хотелось. Мне остается лишь предложить выход, а примет он его или нет, здесь я уже бессильна. Как же жаль. Невыносимо жаль. Казалось, только все наладилось, как вновь случился какой-то переворот. Прижимаю ладонь с телефоном ко лбу, прикрыв глаза. Поскорее бы все это закончилось. И не просто закончилось, а благополучно.
Счастья для всех. Это все, чего прошу.
После того как Рита возвращает мне тетради, я наспех делаю уроки и, сказав маме, что останусь на ночь у друзей, собираю рюкзак, а после несусь к Нику. Такси уже поджидает меня у подъезда, чашечка освещает пространство вокруг, в то время как лампочки ближайших фонарей перегорели.
Мы выезжаем из двора, едем по почти пустой дороги, мне хочется крикнуть водителю «быстрее!», но молчу, он едет на приемлемой скорости, рано или поздно все равно доеду.
Снег прервался на несколько часов, а сейчас опять начался. Подхватываемый ветром, бьется о мое стекло. Наблюдаю за проносящимися машинами, домами и вывесками магазинов. Все горят так ярко, соблазняюще, стоит нам остановиться на светофоре. Так же ярко горит сердце Ника. Оно сгорает от боли услышанного от мамы, а может, и от ненависти к себе. Думает ли он о том, что чего-то не заслужил? Это было бы самое ужасное. Каждый заслуживает большего, чем может представить. Мы не можем быть хуже, чем другие.
Я доезжаю быстро. Меня встречает шестнадцатиэтажное здание. Смотрю на самую макушку, снег попадает в глаза. Резкий поток ветра колышет края моего платья, сапоги пару раз скользят по снегу, усыпавшему дорожку ко входу в нужный мне подъезд. Внутри чисто и тепло, свет идет за мной по пятам на каждом этаже, стоит наступить на ступеньку, ведущую на следующий.
Дойдя до нужно мне, прохожу в коридор, где меня встречают пять железных дверей. Пишу Нику, что я на месте. Стою в тишине, слыша лишь собственной дыхание, бегаю взглядом по каждой двери, пока не останавливаюсь на той, за которой слышится звук открывающегося замка. Ник выглядывает, бледный, никакой, дарит мне слабую улыбку. Как и с Ритой, предпочла бы, чтобы ее не было. Она неискренняя, непонятно для чего мне подаренная. Легче от нее не стало. А вот от него, живого, физически здорового, стало. Его вид убедил меня, что с ним все в порядке, и пока это все, что мне нужно.
Внутри тепло и красиво. Выполненная в стиле студии, квартира кажется очень дорогой и богатой. Все хорошо, пока не натыкаюсь на столик, стоящий у углового дивана. Куча бутылок. Пустых и полных.
Я перевожу взгляд на Ника. Под его глазами залегли огромные синяки. Он выглядит уставшим, глаза слегка стеклянные. Насколько парень трезв? Сколько он выпил к тому моменту, как я приехала?
Не выдерживаю, шепчу, указав пальцем на бутылки и не отрывая от него своего расстроенного взгляда:
— Так нельзя.
— А как можно? — шепчет он в ответ.
А как можно, Дина?
Смотрю на него, хочу сказать хоть что-то, а не получается. Какая-то тупая боль дергает за сердце при виде картины перед глазами. Такой потерянный, будто бы чужой в этом мире. Смотрит на меня, словно ждет хоть каких-то слов, а мне нечего сказать.
Пройдя мимо меня, Ник садится на диван, закинув ноги на стеклянный столик и случайно сбив с него пустую пластмассовую бутылку. Ее стук о пол, нарушает тишину, хмурюсь от неприязни к этому звуку. Что он творит?
— Чего ты пытаешься добиться, сидя здесь, запивая свою боль? — спрашиваю я, медленно шагая в его сторону.
Даже там, в гараже, он не выглядел так, как сейчас. Если тогда на него было больно смотреть, то сейчас абсолютно невыносимо. Такой потерянный. Такой не свой. Только это крутится в моей голове, при виде него. Он сидит, молчит, думает, что ответить на мой вопрос. А может, и не думает, игнорирует. Зачем ему здесь я, если Ник не замечает моего присутствия. Что-то мне подсказывает, что, если я сейчас развернусь и начну уходить, парень остановит меня.
Когда торможу, перестаю идти в его сторону, он закидывает голову, сделав глоток из бутылки и хмыкает.
— Сложно, когда в твоей жизни все не так. Маме все мало, она хочет, чтобы ты был идеальнее. Сестра просто слабохарактерная и всегда на стороне того, кто сильнее, как бы не любила меня. Она боится упасть в глазах мамы. Папа просто всегда на работе, но стоит ему что-то услышать, тоже принимает сторону мамы. Симпатия к девушке невзаимная. Дина, почему все так в кучу собралось? Ну где же я успел накосячить, а? всегда утверждаю себе, что моя мама не монстр, до одиннадцатого класса мы вообще не ругались из-за школы, но сейчас она будто бы беспокоится о моих оценках больше меня, а об экзамене так совсем молчу.
Снова иду, присаживаюсь рядом, вижу слезы в его глазах и мягко забираю бутылку, отставляя ее на край стола. Ник не обращает на это внимание, смотрит вперед, то ли на пустой экран телевизора, то ли на картину возвышающуюся над ним. Мне есть что сказать, из ситуации я вижу только один выход. Возможно, я ошибаюсь в том, что он поможет, но мне так хочется сказать ему это. Боюсь лезть с советами, а желание помочь такое искреннее, что скребет внутри, просится наружу.
Я неуверенно кладу руку ему на плечо, поглаживаю его, делаю несколько вздохов, прежде чем собраться и начать говорить. Мое ведь дело сказать, верно? Люди не обязаны следовать нашим советам, но мы имеем право на искреннюю помощь. Да, я не разбираюсь в жизни лучше других. Да, я никогда не смогу изменить чью-то судьбу. Но я имею право беспокоиться, желать сделать как лучше, особенно когда вижу, что близкий мне человек не может выкарабкаться сам.
— Тебе нужно поговорить с ней, — говорю спокойным, без единой дрожи, голосом. — Сказать все, что ты думаешь и добавить, что ты благодарен за ее беспокойство, что хочет лучшего не меньше ее. Неважно, что она скажет в ответ, вам обоим нужна сейчас искренность.
— Она сказала, что я ни на что не способен, что от меня никогда не будет толка, что все годы труда потрачены в пустую. И после этого, ты хочешь, чтобы я был ей благодарен? — его голос срывается, Ник всхлипывает. Такой слабый и ранимый, причиняет мне боль своей печалью. Она такая тяжелая, все тело чувствует ее тяжесть.
— Только поговорив с ней тебе полегчает. Тебе нужно не услышать ее, а сказать ей все, что накопилось. Уверена, что она не считала так, как говорила. Что-то сбило ее, а может, и ты где-то что-то упустил. Сейчас ты сидишь здесь, пьешь это пиво, смотришь в пустоту, никого к себе не подпуская, и что собираешься делать дальше? Ты не можешь снимать эту квартиру целую вечность, и избегать всех тоже не можешь.
Молчит. Тянется к бутылке, а я хватаю его за запястье. Он смотрит на меня так, что все мои нервы будто вытягиваются в струну. Смотрит так, как будто хочет что-то сделать, но вовсе неплохое, как будто только понял, что я сижу рядом. Ему бы поспать, перестать думать ненадолго, отпустить все, что накопилось в голове, а уже после начать решать проблемы.
Случается то, что я вряд ли бы когда-то смогла себе представить.
Ник слишком резко поддается вперед и, положив мне руку на щеку, целует меня. Шок так плотно наполняет меня, что даже не отталкиваю его. Мои глаза закрываются. Зажмуриваются. Он пытается углубить поцелуй, а мои глаза, там, под веками, уже полны непролитых слез. Я не хочу этого. Зачем он так?
Наконец-то отталкиваю его, смотрю, как на безумца. Ник дышит слишком громко, шокированный, отползает на другой край дивана, а затем откидывает голову на подлокотник и закрывает ладонями глаза, шумно выдыхая. Кажется, он сам не понял, что только было и что побудило его на поцелуй. У меня нет ни сил, ни желания двигаться или что-либо говорить. Просто наблюдаю за ним, сжимая край дивана одной рукой.
Мне хочется уйти отсюда, но сижу на месте. Была ли я похожа на него, когда от нас только-только ушел отец? Да, временами точно. Я могла потеряться в себе, забыть про себя, не всегда следила за тем, что делала. Когда что-то ударяет по тебе слишком сильно, невозможно концентрироваться на чем-то, кроме боли. Именно это сейчас происходит и с Ником. Именно это заставляет меня простить его поступок. Этот поцелуй был неприятен нам обоим, какую бы симпатию он не испытывал ко мне. Нет ничего хуже, когда целуешь с негативными мыслями.
— Прости, — хрипло шепчет он. — Прости меня, глупого, потерянного, плохо соображающего. Я будто хотел переключиться. Ты мне нравишься. Безумно нравишься. Но я не желал тебя целовать, зная, что мои чувства не взаимны. Прости, я такой урод.
Слегка нервничая, подползаю к нему, кладу ладонь на согнутое колени и вижу, как он сильнее сжимает ладонями свое лицо. Ему так стыдно, а мне так жалко. Плевать, что жалость к человеку — это ужасно, невозможно испытывать что-то другое, видя какой он разбитый.
— Все нормально, — шепчу в ответ я, боясь спугнуть его даже немного громким тоном. — Я не держу на тебя зла, и точно не считаю уродом. Все в порядке, главное, что ты осознал, что это было глупое действие. Все хорошо, слышишь? Не смей называть себя уродом. Ты потрясающий, иначе я бы с тобой не дружила.
Тяну руки к его запястью и, мягко обхватив их, убираю от лица. Он смотрит в потолок, плачет. При виде этой слабости, меня разрывает об боли. В нем так сильно скопились чувства, что он больше не может сдерживать их внутри. Тяну его и, когда поднимается, крепко обнимаю, встав на колени. Диван настолько мягкий, что они проваливаются в него и ощущения через какое-то время становятся не очень приятными. Но продолжаю обнимать его, только этого мне хочется.
Глажу по спине, слышу всхлипы, раздающиеся в области моего плеча. Мои глаза тоже слезятся и в какой-то момент начинаю плакать вместе с ним. Как же сложно, когда у тебя слишком сильно развита эмпатия. Хочется впитать все его эмоции, освободить от боли, перенять ее всю себе, но ты можешь только поглаживать по спине, напивая тихое «ш-ш-ш», которое никогда никому не поможет.
Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем мы медленно отстраняемся друг от друга, но меня успокаивает, что, когда Ник поднимает на меня взгляд, в его глазах больше не видно слез. Дышит медленно, слегка судорожно, смотрит в мои глаза. Вдруг на его губах расцветает легкая улыбка. Поднимает руку, поглаживает меня по щеке, я напрягаюсь от этого действия, испугавшись, что он, забывшись, может опять полезть с поцелуем. Но парень не делает этого. Просто смотрит, улыбается и поглаживает.
— Ты такая потрясающая. Слишком хорошая, чтобы я был достоин твоей дружбы.
— Не говори так. Не смей принижать себя. Этим ты очень сильно оскорбляешь меня.
И он снова утыкается в мое плечо, но уже не плачет, просто обнимает.
Мы сидим, опираясь ступнями на край дивана и закинув руки на колени. Смотрим перед собой, оба в пустоту, но думаем о разном. Ник более менее успокоился, не тянется к бутылкам, не плачет. Просто сидит. Хочу начать говорить о важном, но жду какого-то момента, какой-то готовности изнутри.
И она приходит очень скоро.
— Что ты думаешь делать дальше? — осторожно спрашиваю я.
— Завтра вернусь домой, подготовлю себя к разговору с мамой, получу по башке от Риты, — последнее он произносит со смешком. — Единственное, совсем не знаю, что буду делать, если разговор ни к чему не придет или, наоборот повернет в худшую сторону.
— Проблему надо решать по мере ее поступления. Сейчас у тебя одна задача — поговорить, остальное как пойдет, не надо думать наперед.
— Тот, кто не думает наперед, всегда проигрывает.
— Глупости.
И мы снова погружаемся в молчание. Я жду разговора Ника с мамой так же, как ждала в свое время Лео с Альбертом. Как смешно оттого, что ситуации похожи. Отличие только в том, что Ник не считает маму плохим родителем, не считает ее, как он выражается, монстром. Их ситуации не настолько тяжело, как у Лео. И все равно, судьба очень щедра на то, чтобы подсовывать мне подобное, и это забавное. Я только выдохнула, как пришлось снова набрать полную грудь воздуха и опять задержать дыхание.
Когда Ник засыпает, я еще долго сижу, периодически поглядывая на него. В какой-то момент не выдерживаю и, протянув руку, поглаживаю его по волосам. Спит, уставший. Он так утомился от всего этого. Наконец-то беспокойства оставили его на какое-то время. Как обычно, верю, что все будет хорошо, что он придет к благополучному решению своей проблемы. Будет все, как надо. Не даром говорят, что многие проблемы можно решить разговором.
Я проспала школу и меня это совершенно не заботит. На часах одиннадцать часов утра, мы с Ником сидим за небольшим серым столом на серебряных длинных ножках и жуем лапшу быстрого приготовления, что говорится, травим свой желудок. Сонные, потрепанные и абсолютно выспавшиеся, плюем на все вокруг, на то, что классный руководитель потребует объяснительную, а мама, в свою очередь, позлится, но все-таки напишет ее.
Возможно, сегодня я пропущу какую-то важную тему, но меня и это не заботит, как бывало раньше. Я успею подготовиться, сейчас же важен только Ник, и никто кроме него. Рано утром мне пришло сообщение от Риты. Радостная, она писала о том, что Ник вышел на связь и сегодня должен был вернуться домой. Хоть я и не могу разделить с нею этой радости, потому что все знала наперед, настроение все равно поднялось. Как она его любит, как дорожит им, нет ничего лучше этого.
— Ты как? — спрашиваю Ника, когда он делает слишком громкий глоток кофе.
С шумом поставив стакан на столик, трет лицо ладонью, прежде чем признаться:
— Если честно, в ужасе. Все это кажется таким легким со стороны. Вчера я был более спокоен по этому поводу. Может, дело в алкоголе или в том, что ночь казалась бесконечной — неважно. Сейчас у меня одна цель: пережить это.
Я вспоминаю себя в то время, когда боялась рассказать Лео об общении наших родителей. Сейчас мне кажется, что Ник сильно утрирует, что все не так страшно, как он думает. Хочу сказать ему это, но вовремя прикусываю язык. Мне понятно каково быть в таком состоянии, и он имеет полное право пережить его. Беспокоюсь не меньше друга и скрещиваю пальцы, чтобы все прошло как нельзя удачно.
— Скоро все закончится, — всего лишь говорю я. — Вы решите эту проблему и больше никогда к ней не вернетесь. Неважно спустя какое время после разговора к вам с мамой придет понимание, важно лишь то, что оно обязательно придет. Нет нерешаемый проблем. Ты веришь мне?
Он бросает на меня такой взгляд, что хочется подняться, обойти стол и крепко обнять его. Мне ничего не мешает исполнить это желание, однако продолжаю сидеть на месте. Жду, когда он кивнет или скажет хоть что-то подтверждающее, что верит мне. И Ник кивает, а я киваю для чего-то в ответ. Мы периодически смотрим друг на друга, доедая уже остывшую и слишком набухшую от воды лапшу, безмолвно выражаю поддержку.
Если разговор с мамой пройдет удачно, он сразу станет тем парнем, которого я только встретила и имя которого только узнала, или ему понадобится время, чтобы, так сказать, прийти в себя? Слишком сильно сжимая пластмассовую вилку, закусываю кусочек щеки изнутри и печально гляжу на друга, пока он этого не видит. Тяжело. Что бы не говорилось, что бы не думалось, это все чертовски тяжело.
После завтрака, будто вставшего поперек горла, мы отдаем квартиру хозяину, который, по совместительству, является еще и хорошим знакомым отца Ника, и выходим на игровую площадку. Все дети в садиках и школах, отчего она совсем пустая и серая. Небо над головой затянуло снежными тучами, ветер холодными порывами дует в лицо. Такой резкий и острый, от него слегка покалывает покрасневшие щеки.
Мы направляемся к выходу со двора, а там идем пешком без цели. Слегка потрескавшийся тротуар ведет нас неизвестно куда. Возможно, мы выйдем к метро, возможно, к шумным, наполненным людьми и машинами, улицам. Все это сейчас не имеет никакого значение, важно лишь то, что есть и что будет.
Напряжение Ника чувствуется так сильно, что меня саму сковывает изнутри. Я ничего не говорю ему, зная, что все мои слова помогут лишь поверхностно. Даю ему возможность пережить свое состояние, настроится к тому, что то, находящееся впереди, неизбежно.
Совсем неожиданно, никак не предупредив, ничего не настроив, словно кипятком на голову, парень обрушивает на меня те самые воспоминания прошлой ночи, которые так бы хотелось упустить, скинуть на пьяный бред.
— Мне не стоило целовать тебя. Я все еще испытываю стыд, извини. — Говорит тихо, неуверенно, будто самому не хотелось вспоминать, да что-то все равно побудило.
А что мне ему сказать? Что он желает услышать? Не знаю, да и знать особо не желаю, поэтому молчу. Сглатываю и молчу. И он принимает мое молчание, за что я мысленно рассыпаюсь в благодарностях.
Мы выходим к метро, заходим внутрь, садимся в шумный вагон, молча едем в направлении наших домов, но это все то же напряженное, душащее молчание. И мне не терпится приехать. Приехать и, как бы стыдно не было, убежать к себе, закрыться от всего ненадолго.
Когда мы приезжаем, приходит время разбежаться. Его глаза слегка покрасневшие, опухшие, взгляд такой безжизненный, что на секунду мне кажется, словно его ничего не спасет, что по итогу Ник не решится на разговор, снова сбежит, спрячется где-нибудь.
— Я желаю тебе удачи, — спокойным голосом произношу я.
Друг обнимает меня. Так крепко обнимает, что даже через плотную куртку кости сковывает колючая боль. А когда отпускает, гладит по щеке, разворачивается и уходит в сторону своего дома.
Я еще долго стою на месте, Ника не видно, лишь только люди мельтешат перед глазами, недовольные тем, что я встала прямо посередине. Ведь они спешат. Всегда куда-то спешат, не видят жизнь вокруг. Они слепые и не менее потерянные, чем Ник, только по-другому.
Я желаю ему удачи вновь. Мысленно я рядом, свято верю, что все будет хорошо. Но негативная часть меня шепчет, что может и не быть.