Волчица

В детстве я услышала одну довольно непримечательную тогда для ребёнка песню. Это было летом на рынке. Мама с отцом ушли выбирать ткань для того, чтоб сшить мне платье на первый день в школе. Я же села на скамейку возле лавки мадам Карм и, мотая ногами, принялась поглощать купленное мамой мороженное. На рынке было оживлённо. Люди сновали туда — сюда с большими свёртками и пакетами. Среди них были и солдаты. Гордые, красивые. Их знаки отличия сверкали на солнце, гордо и величественно, выделяя этих людей из общей серой толпы. Они смеялись, о чём-то переговариваясь, а прохожие бросали в их сторону презрительные взгляды. Будучи совсем глупой и от того бесстрашной, я поднялась со скамьи и, словно заворожённая дивной музыкой, пошла в след за крыльями на форменной куртке. Они не заметили меня. Да и кто заметит маленького ребёнка, идущего в большой толпе людей?

Я уже успела доесть мороженное, когда солдаты, наконец, дошли до места встречи. Это был небольшой закуток, где людей то было мало. Боясь быть пойманной, я спряталась за кирпичной стеной какого-то дома. Солдаты, бодро с кем-то поздоровавшись, сели вокруг пожилого, видимо скоро уходящего со службы человека. Был он лыс, с множеством морщинок. Глаза мужчины были усталыми, а на его шее устало висел зелёный кулон. Был ли это тогда бывший командор разведки или просто капитан, сказать не могу. Просто потому, что память со временем вымыло, оставив лишь призрачные очертания всего происходящего. Мужчина взял в руки гитару и запел, да так сладко и горько, что я, маленькая восьмилетняя девочка, тихо заплакала, закрыв рот рукой, дабы слишком громко не всхлипнуть. Возможно, тогда я и не понимала смысла спетого, но уж точно чувствовала каждой клеткой детской души боль и скорбь, поселившуюся в голосе солдата.

«Друзей теряют только раз.»

Эта строчка вылезла из подкорки моего сознания и крутилась в больной воспалённой голове. Кто вообще сказал такую глупость? Теряют только раз. Нет, терять, судя по всему, можно сколько угодно. Я вот уже второй раз теряю. А что пелось там дальше? Не помню. Совершенно не помню. Как бы пыталась вспомнить. Нужные слова всё никак не приходили на ум. А в усталом сознание стоп кадром висела картина играющего командира и окружающих его солдат.

Я сижу на холодном полу, прижав к себе стёртые коленки. Сколько я уже не выхожу из этой комнаты? Неделю? Две? Грязные смольные волосы падают мне на плечи. В комнате сущий бардак. и только половина Петры, идеально чистая, правда, покрывшаяся легким слоем пыли. Вещи её так никто и не забрал. Да и было ли что забирать? У неё, как почти у любого солдата, были только шмотки, да мыльные принадлежности. На моей же половине стояла гитара Эрда. Её всучила мне его заплаканная сестра, когда забирала вещи. Так вот с того дня и стоит она в углу комнаты, вся мрачная и холодная, как гранитный камень её прежнего хозяина.

Похороны я пропустила. Да и так ли эти могилы важны, если под плитами нету тел? Всё это время лежала в лазарете, смотря в потолок и слушая стоны раненных солдат. В голове тогда было пусто и картины произошедшего, что метались в моем сознании, не вызвали у меня никаких чувств. Я уже проходила через это. Помню это всепоглощающее чувство пустоты и понимания неизбежности. Собственно, из-за страха повторения я так боялась заводить с кем-то дружбу. Так боялась, что отключила свои потребности в общений. Наивно думала, что со мной больше такого не произойдёт.

Как же я ошибалась...

Они погибли. Снова мои друзья ушли на небо, а я, по стечению не ясных мне обстоятельств осталась тут, сломленная, отвратительная, грязная. Во второй раз уже не так больно. Больно, но уже не так, как в первый раз. Возможно, это было так, потому что в то время вместе с друзьями погибли мои мечты и радостная наивность? Смерть, когда ты военный — обычное дело. Все умирают. Рано или поздно. Только вот если ты солдат, носящий крылья свободы, твоя смерть всегда летит за твоей спиной безжалостным призраком. Они знали, на что шли. Я знала, на что мы шли. Не нужно винить судьбу за наш выбор.

Только эти размышления о смерти не помогали. Не помогали и вечные истерики справится с комом тоски и боли, что рос где-то под моей грудью. Порой мне становилось всё равно. Я спала днём просыпалась ночью и долго как призрак блуждала по тёмным коридорам. Тогда я ещё находила в себе силы на то чтобы принять душ и съесть оставленный мне обед. Мне постоянно его оставляли. Только вот состояние полного безразличия резко сменялось осознание. Будто оставленные раны снова закровоточили, а нервы оголились до предела. Тогда я срывалась. Долго плакала прижимая к груди скомканное платье Рал, рассматривала сделанные мной рисунки постоянно останавливаясь на одном самом последнем. Начальство сначала проверяло меня. Смит предложил отпуск, но взяв его я так и не поехала домой. Осталась в этой комнате и больше после того разговора не выходила. Мне уже всё равно. Просто всё равно. Не хочется ни мыться, ни есть. Когда просыпаюсь утром слышу лязг жестяного подноса об пол потом удаляющиеся тяжёлые шаги. Кто-то постоянно приносит мне под дверь еду. Я уже долгое время её не забирала. Меня просто тошнило.

Рядом со мной лежит открытый альбом. Знакомый до боли рисунок смотрит на меня, словно с осуждением. На нём Эрд играет на гитаре. Петра сидит рядом с Оруо, а я, улыбаясь, наблюдаю за ними. Мы находимся в золотом сиянии уходящего солнца. После того дня события ускорились. Будто кто-то резко поставил жизнь на ускоренную перемотку. Будто автору нашей истории просто было слишком невыносимо или муторно описывать все события. Весь этот месяц для меня остался в тумане. Лишь обрывистые воспоминания позволяют собрать воедино общую картину.

Внезапно пришедшие солдаты из военной полиции. Записка от Эрвина. Эрен, превратившийся в титана. Затем лес гигантских деревьев. Внезапное появление разумного титана с шапкой светлых волос. Ханджи уже после всего назвала его женской особью. Вот огромная рука поднимается для удара. Вот Петра теряет управление. После тошнотворный хруст и брызги крови на чёрством стволе дерева. Крик ярости Оруо и Джина. безэмоциональные глаза твари, что нанесла очередной удар. Покрывающаяся льдом шея и звон поломавшихся пополам лезвий.

По-настоящему хорошо я помню лишь то, что было немного после. В память отпечатались трупы друзей, валяющихся на траве. Их кукольные глаза, смотрящие на небо. Я лежала с ними, ощущая, как горячая кровь согревает мой живот. Лежала и тоже смотрела на небо, радуясь. Да, я радовалась. Радовалась тому, что в конечном итоге погибну, как полагается солдату в компании своих товарищей. Рядом со мной, совсем близко, лежал Эрд. Я сжимала его холодную руку, мысленно прощаясь со всем хорошим, что было в моей жизни. Если бы капитан вовремя не заметил бы меня, то, возможно, моя мечта бы исполнилась. Я бы просто умерла от потери крови, даже раньше, чем моё бренное тело нашли титаны.

Честно, я даже не хотела, чтоб он меня находил. Видела его летящую фигуру, что смотрела на нас, но не видела его глаза. Они были скрыты в тени его чёрной чёлки. Когда он появился, мне стало так тепло. Ощутила себя мертвецом, что смотрит на живых людей, провожая их дальше. Мне так было хорошо оттого, что он жив. От того, что я скоро умру, и мне не придётся оплакивать смерть моих товарищей. Только вот он заметил, что я смотрю на него. Заметил и приземлился померить мой пульс. Тогда только я и увидела его глаза. Это были глаза мёртвого человека. Глаза трупа, лишенного чувств и эмоций. Почему-то они казались мне намного страшнее, чем боль, мучающая моё тело.

Очнулась в лазарете. Из меня вытащили длинную ветку и даже показали её острый конец. После операции позволили вернуться в комнату, ибо раненных было много, а вот мест совершенно не было. Капитан навещал меня всего один раз. Убедился, что я жива, и ушёл, не сказав мне и слова. Больше его я и не видела. Его. А дальше. А дальше ничего интересного. Комната, разбросанные вещи, занавешенное простынкой окно, ибо уличный свет раздражает до безумия. Открытый альбом рядом.

Я чувствую себя полностью измотанной. Будто всё уже не имеет никакого значения, и вся жизнь потеряла свои яркие краски. Как бы мне хотелось снова увидеть моих друзей. Как бы мне хотелось умереть тогда вместе с ними. Зияющая дыра в моей груди болела, изнывала, клокотала. Отросшие ногти царапали старый паркет. Вот была жизнь. Бурлящая, счастливая. И вот её нет. Она умерла в том лесу, под сводом гигантских деревьев. Ты видишь во сне образы близких, хочешь дотянуться до них, но хватаешь лишь воздух. Так хочешь снова ощутить их тепло, ощутить те бурлящие эмоции, снова ощутить себя человеком. Но вместо это падаешь в пропасть, понимая, что больше уже ничего не будет, как было.

Прошлое не вернуть, как бы сильного ты этого не желал. И пусть даже из твоей жизни ушло что-то важное, его тебе всё равно не вернут. И только боль будет преследовать тебя, как призрак, как твоя вторая тень, как твои собственные мысли. Всё, что есть — это бездушные призраки прошлого, иногда встречающиеся в настоящем. Безумно мелкие остатки, за которые ты цепляешься в диком отчаянье, но всё равно падаешь, ибо жизнь неумолимо движется вперёд, ломая твои жалкие попытки вернуть всё, как было. Самое страшное, так это то, что наученная горьким опытом, я понимала, что эта боль точно никогда не пройдёт. И пусть время покроет её пылью, до самой своей смерти я буду помнить то, что произошло хрен знает сколько дней назад.

Дверь в мою комнату резко распахнулась, прерывая мои размышления. Я поднимаю голову, щурясь от яркого света. На пороге стоял капитан и как-то слишком долго всматривался в моё лицо.

— Я уж думал ты подохла тут с голоду. — прервал тишину он, заходя внутрь. — Почему не ешь?

Я положила голову на колени, не желая с ним разговаривать. Капитан, видимо, мой жест не понял или просто не хотел понимать. Быстрыми шагами он добрался до меня и, грубо схватив, заставил встать.

— Ответь мне!

В его глазах читалось беспокойство, но что такого ответить ему, чтоб он перестал переживать из-за меня, я не знала. Перед ним мне было стыдно. Стыдно за то, что я выжила. Стыдно за то, что заперлась ото всех, за то, что пропускаю тренировки. Все мы боремся за одну общую цель, и даже если моих товарищей нет рядом, я всё равно должна идти вперёд, сражаясь за то, что они так любили. Такая вот жизнь в разведке. Дерьмо случается, и очень часто, но ломаться нельзя, ибо есть то, до чего ты должен дойти, даже если этот путь суждено пройти в одиночку. Капитан Леви тоже любил всех нас. Ему тоже было больно. И я знаю точно, что людей он терял и побольше моего. Терял, но вставал и шёл дальше. Понимала я и то, что там с небес на меня смотрят товарищи и качают головой в ожидании, что я снова встану на ноги. Только от понимания лучше не становилось. Ноги всё равно меня не слушались, и желание что-либо делать с каждым днём только убавлялось.

— Простите.

— Да черт возьми за что ты извиняешься? — не выдержал капитан, усиливая хватку. — Это была случайность! Такое могло произойти с любым отрядом.

— Простите за то, что выжила именно я... — мой голос дрожал, но я старалась не плакать.

— Я не такая сильная как вы, капитан, я не такая сильная как Петра, Эрд, или Оруо. Они бы не стали беспокоить вас, а шли бы дальше... Я почему-то так не могу...

Послышался тяжёлый вздох. Серые глаза внимательно оглядели моё грязное тело. Удивительно, что он вообще со мной возится. Отправил бы в отставку и всё. Со слабаками особо тут не церемонятся.

— Петра тоже страдала, когда погиб первый отряд, — ответил мне капитан. — И Эрд тоже. Они были единственными выжившими. Даже их прошлый капитан погиб. Наверно, они не рассказывали об этом, но лично Петра резала себе руки, а Эрд хотел бросить службу. Все мы люди и конечно, нам больно, когда уходят те, кто был дорог. Только жизнь движется дальше и нужно принять это. Ты же не просто так крылья свободы то приняла! Ещё и сердце посвящала!

Его слова резали воздух в комнате. Такое про Петру и Эрда, разумеется, я не знала. Честно говоря, не спрашивала, хоть и догадывалась. Перед глазами снова предстал образ Эрда он словно восстал из могилы и теперь смотрел на меня с осуждением, говоря одну и ту же фразу; «Все заканчивается смертью. Но не думаешь ли ты, что только трусы отказываются от сближения с кем-то, боясь смерти? Именно потому, что жизнь коротка, мы и должны ценить ее, наполняя радостными моментами.» Петра стояла рядом с ним и улыбалась, держала за руку Оруо. В её глазах не было осуждения. Лишь безмерная забота и теплота.

— Смит дал мне приказ собрать новый отряд, для сопровождения и защиты Эрена Йегера. — смягчившись, продолжил капитан. — Наш бой ещё не закончен. Он только начинается.

Твоё дело как поступать дальше. Можешь вернуться на гражданку, в этом я тебе помогу. — Леви отпустил меня, и я упала на пол. — Но ты нужна человечеству, ты нужна отряду, ты нужна мне.

Капитан подошёл к окну и одним резким движением содрал с него тряпку, впуская в комнату противный яркий свет. Я же продолжила сидеть на полу, смотря на валявшийся рядом альбом. Леви тем временем вышел, но потом снова зашёл, держа в руках поднос с едой. Подойдя ко мне ближе, он оставил его у моих ног, после чего сказал:

— Это твой выбор. Решать только тебе. Только вот ответ услышать я хочу уже сегодня вечером. — немного помолчав он добавил: — Хотя бы зайди попрощаться. Не люблю, когда уходят ничего не говоря.

Он ушел, оставив меня одну. Из глаз уже во всю текли слёзы что, стекая по щекам, падали на пол.

«Но ты нужна человечеству, ты нужна отряду, ты нужна мне.»

***

— Петра, почему ты так переживаешь за наш отряд? — как-то поинтересовалась я.

Дело было уже глубокой ночью. Мы обе не спали, постоянно, ворочаясь в своих кроватях. Свет луны попадал в нашу комнату, что мешало нам уснуть. Но встать и повесить что-то на окно было слишком лень.

— Вы мои друзья, что непонятного? — ответила она, в очередной раз привстав для того, чтоб сбить подушку.

— Я о другом. О том, что тебе важно чтоб мы все были одной семьей. — в этот момент она замерла, будто боясь прослушать мой вопрос. — Ты всегда устраиваешь посиделки, создаешь уют в комнате собраний, требуешь от нас отмечать вместе с отрядом дни рождения и даже новый год. Я понимаю, ради чего вы все это делаете, но ты ведь стараешься больше всех.

Я повернулась на другой бок и тут же столкнулась с грустными карими глазами. Оказывается, пока я говорила она сползла на пол и села возле моей кровати.

— Потому, что я не хочу, чтоб моя жизнь и жизнь наших товарищей прошла так грустно. — ответила она, отводя глаза. — Понимаю, что это был наш выбор умирать за человечество, но всё так мы тоже люди и имеем право радоваться жизни. Вот только без семьи радоваться не получается. — она повела голыми плечами. — Когда-то у меня была семья, но я покинула её. В штабе я смогла завести новых друзей, но в итоге со временем потеряла их. В момент отчаянья, мой отец навестил меня и сказал мне одну вещь; Не позволяй жизни лишить тебя радости. Может это прозвучит эгоистично, но тогда мне стало обидно за себя. Ведь дружба, общение, они должны быть у каждого. Каждый заслужил частичку тепла. Поэтому, я и стараюсь так для всех. Хочу подарить себе и другим возможность чувствовать себя живыми. Ещё знаешь. Мне стыдно перед отцом за то, какой выбор я сделала. Я ведь оставила его совершенно одного разбираться с хозяйством. Получается, лишила возможности мирной жизни с дочерью, о которой он так долго мечтал. Ведь я его единственная семья. Больше у нас в целом мире никого нет. Своим уходом я предала семью. Теперь хочу сделать всё возможное чтоб не предать эту.

Я осторожно слезла с кровати и крепко обняла Петру. Она не плакала, нет, просто видно было что мой вопрос направил её на печальные мысли.

— Ты хорошо справляешься, Петра. — ласково проговорила я, гладя её по рыжим волосам. — Даже нашего вечно недовольного капитана на праздники идти заставляешь! Этот ворчун никого не слушает!

Рал улыбнулась.

— Леви не такой как ты думаешь. Он тоже, как и все нуждается в своём отряде. Ему нравится проводить время с нами хоть он этого и не признаёт. — Рал отодвинулась от меня, смотря прямо мне в глаза. — Можно попросить тебя кое, о чем?

— О чём?

— Если однажды меня не станет, позаботься о капитане и нашем отряде за меня. Хорошо?

От её слов мне стало холодно. Мы так и сидели какое-то время в полной тишине, окутанные серебристым светом. Тогда я и не могла подумать о том, что Петра может однажды покинуть меня.

— Обещаю.

***

Тёплая вода стекала по моему телу вниз, к исхудавшим ногам. Волосы неприятно липли к спине, а ещё свежий шрам немного побаливал. Как и просил капитан, я сделала свой выбор, и мне хотелось поскорее озвучить его ему. Только вот заявляться к нему в кабинет с копной не мытых грязных волос не хотелось. Достаточно того, что он уже один раз увидел меня такой. Грязной, ободранной, слабой. Тело болит, но я безжалостно тру его грубой мочалкой, обильно смазанной купленным когда-то с Петрой мылом. Мне хотелось смыть с себя этот запах скорби, грязи и уныния. Казалось, он въелся мне в кожу.

Отмывшись, я сажусь на мокрый пол и внимательно рассматриваю свои бутылочки. Гели, масла, травяные маски. Когда-то я души в них не чаяла и берегла, используя по маленькой капле. Теперь же безжалостно выдавливаю всё содержимое на свою кожу и тру, тру, тру, желая наполниться ароматом цветов, ягод, масел. Выливаю почти весь флакон на волосы. Они путаются ещё больше от моих попыток их распутать. И тогда в гневе я хватаю деревянный гребень. Волосы не слушаются. Выдираю клок волос, пытаясь вытащить гребень. Ругаясь, кидаю его на пол. Рядом на небольшой тумбочке блестят ножницы. Долго не думая, вскакиваю и беру их в руки, смотря на своё отражение. Копна нечёсаных мыльных волос стояла колтуном. Они бесили меня, тянули и казались чем-то лишним и до тошноты противным. Щёлк и колтун падает к ногам. Ещё один щёлк. Ещё. И вот я с остервенением делаю себе каре, глотая горькие слёзы.

«Прости, мама, но тебе всё равно это уже не интересно, да и я больше не твоя маленькая девочка.»

Пнув ногой валяющиеся волосы, я снова вернулась в душевую кабинку. Короткие волосы мыть легче, да и расчесывались теперь на ура. Выключая воду, смотрю на вырезанную на деревянной двери надпись: П+Л, что означала Петра и Лисса навсегда. Снова стало горько. Так горько, что к горлу подкатил ком.

— Тут кто-то есть? — прозвучал знакомый женский голос.

— Да, это я, мисс Зоэ. — отвечаю я, нервно сглатываю.

Раздалось хлопанье двери и приближающиеся шаги. Быстро хватаю полотенце и, прикрывшись им, выглядываю из кабинки. Ханджи, заметив меня, резко остановилась, внимательно и обеспокоено оглядывая меня с ног до головы. На плече у неё весела сумка с мыльными принадлежностями.

— Как ты? — прервала она, возникшее молчание.

— Терпимо. — отвечаю я, вяло улыбаясь.

Ханджи бросила подозрительный взгляд сначала на пол, на котором валялись волосы, потом на мою новую причёску. Только сейчас замечаю, что один глаз у неё заклеен пластырем.

— Мне жаль, что вашему отряду так досталось.

— Примите и мои соболезнования. — рукой указываю на свой левый глаз. — Как вас угораздило?

Она улыбается, ставя сумку на пол и потягиваясь.

— Задала нам эта особь жару, ой как задала. — женщина принялась расстёгивать пуговицы на своей рубашке. — Леви аж чуть не обосрался от страха.

— Не верю.

— О, он сам сказал! Я, говорит, чуть не обосрался из-за этой суки.

Я принялась вытираться полотенцем. Форма моя превратилась в жалкое подобие рванья, а за новой я не успела сходить, так что в качестве сменной одежды взяла тёплый зелёный свитер и чёрные штаны. Ханджи же тем временем уже во всю регулировала воду, стоя возле душевого шланга.

— Леви было очень тяжело. — вдруг, ни с того ни с сего, начала она. — Он не показал этого, но судя по тому, что он впервые напился со Смитом, больно ему было очень. — Я замерла, стараясь расслышать голос Ханджи. — А как он ночевал в лазарете возле твоей двери. Говорю ему чтоб шёл подальше от сюда да отдыхал, так он в ответ лишь ворчит, что не бросит единственного оставшегося в живых члена своей команды. Еду тебе все таскал. Поварихе нашей нагрубил, что мол та мало тебе кладёт.

Снова сглатываю, ощущая чувство стыда, расползающееся где-то в районе груди. Пока я там страдала в запертой комнате, капитан переживал за меня. Какая же я всё-таки дура. Слабохарактерная дура!

— А особь женская то удивительное существо, представляешь...

Уже не пытаясь расслышать её голос сквозь звуки льющиеся воды, быстро надеваю на себя одежду и, натянув на волосы платок, принимаюсь дрожащими руками убирать с пола волосы.

«Какая же я всё-таки дура.»

***

Я снова стою у дверей капитана, сжимая рукой кожаный ремень от гитары. На этот раз мне ощутимо тяжело и волнительно, но я всё равно поднимаю руку и стучу. Сухое "войдите" не кажется вежливым, но я знаю, что он меня ждёт. Знаю, что я должна сделать сейчас. Ну или хотя бы попытаться. Когда захожу в комнату, сразу ищу глазами капитана. Он сидит у окна на старом стуле, закинув ногу на ногу. На коленках у него какие-то бумаги. На подоконнике остывает чай в белой аккуратной кружечке.

— Какой твой выбор? — я сразу ощутила в его голосе волнение, и, на этот раз, я не думаю, что это мне показалось.

Сколько людей считают Леви бесчувственным человеком? Сколько за его спиной называют его монстром, не ведающим жалости или любви? Холодный, вечно сдержанный, слишком прямолинейный. Я сама видела в нём холодного чурбана, когда только начинала с ним общение. Рал всегда говорила, что Леви очень одинок и ранен внутри. Что он искренен в заботе о своих товарищах, что душа у него болеет за каждого умирающего на его глазах солдата. Его ненависть и сила была направлена лишь на врагов. Для своего отряда же он всегда был заботливым папочкой. Кто-то однажды спросил про него: Найдётся ли та, что сможет растопить лёд в его сердце? Петра ему без промедления ответила: У нашего капитана сердце не ледяное. Оно горячее. Горячее и жгучие. Просто тепло его ощущают не все. Оно кажется надуманным, проходя через ледяную маску его прекрасного лица.

Капитан откалывает бумаги и поднимается со своего места. Я продолжаю молчать, сжимая кожаный ремень. В этот момент тяжесть гитары приятна.

— Я позабочусь о новом отряде и останусь с вами, капитан.

Он поднимает на меня глаза и тут же замирает, оглядывая мои, кое как подстриженные волосы.

— Что ты сотворила со своими волосами, непокорная женщина? — спросил он, подходя ближе и дотрагиваясь рукой до кончиков волос. — Хоть бы сделала всё ровно.

— Ну, простите, я волосы никогда не стригла.

Серые глаза пристально смотрят в мои. Окружающий мир снова поплыл, и мне вдруг показалось, что мои ноги скоро подкосятся, и я упаду прямо к его ногам, как тряпичная кукла. В груди впервые за всё это время было тепло. Что-то очень, крайне приятное и щекотливое опускалось к низу моего живота.

— Ты уверена? — спросил он, осторожно дотрагиваясь до моей щеки.

От его прикосновений становилось жарко.

— Это честь служить человечеству. — скромно улыбаюсь. — Я не могу бросить всё так. К тому же. — тут я запнулась, думая говорить последние слова или нет. — Я тоже нуждаюсь в вас, капитан.

Я должна благодарить капитана за многое. За спасение жизни, за вразумительный пинок и огромную заботу. Да, я не хотела становится одной из фанаток Леви, но, пережив всё это, я ощутила неразрывную и тёплую связь, что всё это время была между нами. Он и сам говорил, что не стал бы предлагать что-то подобное члену своего отряда. Теперь я поняла, что он имел в виду. «Ты нужна мне.» Такие, как Леви, эту фразу просто так не говорят. А если чувства, с которыми он сказал мне эти слова, не подделка, то я просто не имею право отворачиваться от него. Тем более, что я уже давно стала рабыней этих серых глаз. Как бы не старалась это отрицать.

— Я рад, что ты остаёшься. — шершавые пальцы капитана опустились ниже, к моей шее. — Жаль, что ты отрезала такие чудные волосы.

— Что, я вам уже не нужна капитан?

— И не мечтай. — он грустно усмехнулся. — Ты въелась в мою душу так глубоко, что уже и не вытащишь.

Капитан сделал ещё один шаг ко мне, сокращая между нами расстояние. Тёплые губы коснулись моих, погружая меня в сладкую истому. Удивительно, ещё пару часов назад я мечтала умереть, а сейчас таю в его руках, отдаваясь чему-то новому, сладкому, и совершенно неизбежному. От его поцелуя мне стало так хорошо, что ноги стали ватными, а сердце, что так долго болело, радостно забилось в грудной клетке. Осторожно приоткрыв мой рот, он углубил поцелуй, разбудив тем самым моих бабочек в животе. Петра, как же жаль, что я так и не призналась тебе во всём. Как же тяжело от того, что я никогда не смогу рассказать тебе об этом.

— Тебе даже так больше идёт. — прошептал Леви, отстраняясь от моих губ. — Но позволь подстричь тебя нормально.

— Только после того, как позволите мне вам спеть.

Он снова усмехается, после чего указывает рукой на диван. Я сажусь на него, снимая гитару с плеч. Эрд говорил, что песни способны дать утешение. Я не была рядом с Леви, когда ему было тяжело, но думаю, что смогу его поддержать вот таким не замысловатым способом.

— Как Эрен чувствует себя? — спрашиваю я, настраивая гитару.

Леви тем временем уже заваривал мне чай. Ох эта его извечная привычка...

— Нормально, только подавлен. После завтра мы встретим и его, и новую группу. Одного человека из этой группы я уже видел. Микаса Аккерман. Сильнейшая из нового выпуска. Остальные же тоже друзья Йегера. Армин Арлет, Саша Блауз, Жан Кирштейн.

— На этот раз состав больше.

— На этот раз и миссия у нас намного сложнее.

Капитан поставил мою чашку с чаем на свой стол, после чего уселся рядом со мной на диван, смотря в открытое окно. Там, на чёрном небе, уже постепенно вырисовывались мелкие звёздочки. Переводя взгляд снова на гитару, вспоминаю всё, чему меня учил Эрд. Сознание подбирает подходящую для такого случая песню, и я, зажимая новый аккорд, начинаю петь:

— Просто нечего нам больше терять

Всё нам вспомнится на страшном суде

Эта ночь легла как тот перевал

За которым исполненье надежд

— Просто прожитое прожито зря, не зря

Но не в этом понимаешь ли соль

Слышишь капают дожди октября,Песни у костра - Перевал

Видишь старый дом стоит средь лесов — закрыв глаза, начал тихо подпевать мне капитан.