Глава 4: Новая квартира
Решение снять отдельную квартиру было не победой, а тактическим отступлением в новые, неизведанные окопы. Миша задержался — рейсы отменили, документы застряли в бюрократическом аду, и эта отсрочка стала для Даши шансом. Она нашла жильё через сомнительного маклера — трёхкомнатную на отшибе, в старом доме с фасадом, испещрённым трещинами, как лицо старухи. Днём квартира притворялась безопасной: большие окна, высоченные потолки с лепниной, когда-то бывшей белой, а теперь покрытой жёлтым налётом времени. Пахло не свежей штукатуркой, а пылью, затхлостью и чужими жизнями, въевшимися в стены.
Миша, пытаясь подбодрить, шутил, что тут «как в гостинице с привидениями». Шутка повисла в воздухе мёртвым грузом. Даша расставляла книги, вешала постеры, но её движения были не радостными, а методичными, как у заключённой, обживающей камеру. Она чувствовала себя взрослой, но эта взрослость была горькой, как горечь полыни.
Но с закатом квартира сбрасывала маску. Солнце садилось, и свет из окон будто вытекал, уступая место густой, вязкой темноте, которую не могли пробить даже включённые лампы — их свет становился тусклым, болезненно-жёлтым, отбрасывающим неясные, пульсирующие тени. Шум улицы затихал не постепенно, а обрывался резко, словно кто-то перерезал горло всем звукам снаружи. Зеркала не просто темнели — они мутнели, как глаза мертвеца, и в их глубине шевелились искажённые силуэты, обрывки чужих лиц, осколки незнакомых комнат. По ночам из глубин коридора доносилось не просто шуршание, а приглушённые всхлипы, сдержанный, безумный смех и шлёпающие шаги босых ног, хотя все двери были заперты на все замки, а цепочки — защёлкнуты.
Вова и Вита стали постоянными гостями. Они не столько приходили, сколько проявлялись, как пятна сырости на стенах. Они цеплялись за Дашу не как за друга, а как паразиты за источник тепла. Вова почти онемел. Его речь свелась к гортанным мычаниям. Глаза запали так глубоко, что казались двумя чёрными дырами. Кожа стала не просто серой, а землистой, покрытой мелкими шелушащимися пятнами. Шнурки в его руках были вечно влажными, будто от пота или какой-то другой жидкости. Петля, которую он безуспешно пытался завязать, теперь не развязывалась — она просто не держала узел, расползаясь в его пальцах, как живая.
Вита дрожала постоянно, даже во сне. Её трясло так, что зуб на зуб не попадал. Днём она ещё могла сидеть со стеклянным взглядом, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. Ночью же её начинало выкручивать невидимым прессом. Её ошибки прошлого приходили к ней уже не как голоса, а как тактильные галлюцинации: ей казалось, что по её коже ползают насекомые, что из стен протягиваются холодные, костлявые пальцы и трогают её за плечи. Она шла по коридору, и пол под её ногами становился липким, как от пролитой патоки, и каждый её шаг отдавался эхом в её собственной голове, превращаясь в упрёк.
Даша поначалу пыталась строить баррикады из рутины. Она ставила чайник, писала конспекты, запирала двери на ключ. Днём она ходила на курсы, смотрела на море, которое казалось теперь слишком большим и равнодушным, брала брата с собой. Миша был её якорем, его спокойствие создавало небольшой, но стабильный островок. Но по ночам и его начинало сносить. Он ворочался, стонал, говорил во сне обрывки фраз на незнакомом языке, а однажды Даша нашла его стоящим перед зеркалом в прихожей — он смотрел вглубь стекла с таким забытьём, будто видел там что-то неотразимое.
Однажды ночью Даша проснулась от оглушительного гула. Светильник в углу её комнаты вибрировал, издавая звук разъярённого роя пчёл. Она подняла голову и в зеркале-трюмо увидела отражение. Но не своё. За её спиной стояла Вита — с пустыми, молочно-белыми глазами, с лицом, искажённым невыразимой мукой, и в её руках она сжимала не петлю, а окровавленный, рваный шнурок, обмотанный вокруг её собственной шеи. В реальности Вита лежала на диване в гостиной, тихо постанывая.
Даша сжала зубы так, что хрустнула челюсть. Боль пронзила её, но она была реальной, своей.
—Я выдержу, — прошипела она в темноту. — Я обязана выдержать.
Её дневной свет и ночной ад существовали не параллельно, а враждовали, и линией фронта была её собственная кожа. У Вовы и Виты — ком прошлого, давящий на горло. У Даши — путь, цель, бумага и ручка, ставшие оружием. Каждую ночь квартира проверяла их на прочность, становясь их личным, шлифованным под каждого адом. И каждое утро Даша поднималась, умывалась ледяной водой, смывая с лица не сон, а липкую паутину ночного кошмара, и ставила в блокноте очередную галочку — маленькую победу в большой войне.