Глава 5: Первая ночь
Сумерки не опустились — они рухнули, как подкошенные. Ещё секунду назад в окно бился последний оранжевый луч, а теперь его словно и не было. Днём квартира казалась просто пустой и безликой, но с наступлением темноты она начала меняться. Потолок будто навис, стены сдвинулись, и воздух стал густым, тяжёлым для дыхания, словно его вдыхали уже тысячи раз.
Миша, измотанный дорогой, спал на раскладушке в гостиной. Его дыхание было ровным, но слишком громким в наступившей тишине, как стук метронома в зале для допросов. Даша сидела на кухне, закрывая конспекты. Она чувствовала, как по коже ползут мурашки. Тишина была не пустой — она была натянутой, как струна, готовая лопнуть.
Вова и Вита пришли с наступлением темноты. Они не постучали — просто оказались в квартире, словно их породила сама тьма. Они молчали. Вова устроился в углу и снова принялся за свой ритуал. Но теперь он водил шнурком не просто по коже, а будто вспарывал её — на его запястьях проступали тонкие красные полосы. Вита сидела, вжавшись в стену, её глаза были широко раскрыты, а руки тряслись так, что пальцы выбивали дрожащую дробь по коленям. Они не смотрели друг на друга. Каждый был заточён в стеклянном колпаке собственного ужаса.
Когда наступила полночь, началось.
Первым пришёл звук. Едва слышный, но от этого ещё более противный — скрежет, будто кто-то с длинным, загнутым ногтем водит по стеклу изнутри зеркала в прихожей. Само зеркало потемнело, будто его задняя поверхность была залита густой, чёрной смолой. И из этой смолы начали проступать две фигуры. Неясные, размытые. Бледная девочка, чьи глаза были двумя провалами в небытиё. Рядом с ней — высокий мужчина, у которого на месте лица была лишь гладкая, слепая маска. Они не двигались — они корчились, будто пытались протиснуться сквозь толщу стекла.
Воздух в квартире стал тяжёлым и влажным, запахло сыростью подвала и пеплом. Из коридора послышался тихий, безрадостный детский смех. Он был негромким, но от него у Виты побелели не только губы — побелели её пальцы, вцепившиеся в колени. Она зажала уши, но смех не стих — он зазвучал внутри её черепа, прямо за глазными яблоками.
Вова, не отрывая пустого взгляда от стены, попытался затянуть петлю. Но шнурок в его руках не просто развязался — он рассыпался, превратился в чёрную, мелкую пыль, которая просочилась сквозь его пальцы. Он уставился на свои пустые ладони и прошептал что-то, чего Даша не разобрала, но от чего по спине пробежал холодок.
—Это всё мои... — его голос был сиплым, как скрип ржавой двери.
—Это не твои, — вдруг отозвалась Вита, но смотрела она не на него, а в пустой угол кухни, где тень была особенно густой.
В этот момент на кухне сама собой зажглась лампа. Свет был не жёлтым, а бледно-синим, мёртвенным. Он не освещал, а выхватывал из тьмы куски реальности, искажая их. На полу начали проступать пятна — влажные, тёмные, отчётливо похожие на следы босых ног. Они шли из коридора, петляя, и вели прямо к столу, где сидела Даша.
Она подняла голову и посмотрела в зеркало напротив. В нём отражалась не она. Там стояла Вита — но не та, что сидела рядом. У той в отражении были распущенные, спутанные волосы, пустые глазницы, а на губах играла ужасная, неестественная улыбка. Реальная Вита сидела, сгорбившись, и тихо стонала.
Даша стиснула зубы. Не смотреть. Не дышать. Просто держать свет внутри. Она поднялась и пошла к выключателю. С каждым шагом холод сгущался, воздух становился вязким, как сироп. Ей казалось, что за её спиной стоит кто-то — не человек, не тень, а нечто, сотканное из всех ошибок, из всех непроизнесённых слов.
Вова вдруг вскрикнул — коротко, по-звериному, и упал на колени, прижимая ладони к вискам. Вита зашептала на странном, гортанном языке. А со стороны гостиной Миша начал метаться во сне, его лицо исказилось гримасой ужаса.
Даша повернулась к окну. За стеклом не было города — лишь чёрная, переливающаяся маслянистая пустота, и в ней плавали, мигая, огоньки, похожие на голодные глаза.
Она закрыла глаза, чувствуя, как тьма давит на веки.
— Я иду дальше. Я не остановлюсь. Пусть ночь принадлежит им. День будет моим.
Когда она открыла глаза, звуки стихли. Зеркала снова стали просто зеркалами. Вова, всхлипывая, сидел на полу. Вита смотрела на свои руки, как бы не понимая, чьи они. Миша спал, но на его щеке осталась тёмная, почти чёрная полоса, будто по ней провели грязным пальцем.
Даша взяла ручку, подошла к календарю и с таким усилием, что чуть не порвала бумагу, поставила галочку напротив первого дня.
Тринадцать.