33
За стеклом падал снег. Наконец-то в Питере впервые за столько дней устаканилась погода. Чувствовался приход зимы: люди вокруг начинали кутаться в шарфы и куртки с мехом, фотографироваться на фоне уже украшенных к новому году зданий и улиц, смеяться, бросая друг в друга мокрые снежки. Антон закусил губу, наблюдая за тем, как Арсений, уставившись куда-то сквозь окно кафе, грустит и потягивает капучино. От напитка исходил пар, растворяясь в тёплом воздухе, но лучше ни тому, ни другому мужчине почему-то не становилось.
— Знаешь, — нарушил их отчаянную тишину Арс, поставив кофе на стол. И почему-то не захотел продолжать, будто всё ещё раздумывал над тем, что сказать. И стоит ли говорить... Шастун попытался улыбнуться, но вышло слабовато. Глядя на такого Попова, ему хотелось только тяжело вздохнуть. Но он не позволял себе сделать этого, молчаливо и терпеливо ожидая продолжения мысли. Арсений сделал ещё один глоток и окончательно отодвинул кофе, возвращаясь в этот мир, полный безнадёги и боли, скребущейся где-то под рёбрами. Он перевёл глаза на Антона, и тот ужаснулся, когда понял, что их цвет с голубого поменялся на чёрно-синий. В них был шторм, море плескалось и бушевало, и казалось, что вот-вот стрела молнии всё же прорежет небо и потопит последний корабль надежды. — Знаешь... — с огромным трудом снова выдавил из себя брюнет и ненароком немного отвернулся, чтобы не читать на лице Антона единственное выражение, вопрошающее: "Тебе надо помочь? Просто скажи, что тебе надо помочь. И я помогу". За окном пробежали дети, и Арсений с усилием выдохнул. — Может быть, я только хуже ему делаю? Может быть, позволить ему меня забыть? — наконец произнёс темноволосый, и Тоха сглотнул. — Что ты имеешь в виду? — осторожно поинтересовался он, даже не обращая внимания на поднёсшую десерт официантку, которая, заметив трудный и напряжённый диалог, тут же тактично удалилась. — Я просто подумал, — Арс невесело усмехнулся, запустив пятерню в волосы, — возможно, органы опеки и правы. Лёне стоит жить в другой семье, — он поджал губы, и русый понял, что тот сам не может смириться со своим предположением. — Я его угроблю. — Если будешь так говорить, — Антон накрыл руку Арсения своей и погладил, сплетя их пальцы воедино, — то так и будет. Но Арс, — он, обратившись к Попову, заставил того всё-таки перевести на русоволосого взор, — если ты сейчас от него откажешься, ты меня больше никогда не увидишь. Брюнета будто ударило током. Но он не шевельнулся и даже не вздохнул снова, не прикрыл глаз и не сморщил лоб, как бывает, когда мужчина особенно напряжён. Просто сил не осталось. Даже сделать лишний глоток кислорода. Организм отравлен: Арсений мёртв. Мёртв изнутри, потому что не хочет верить в то, что жизнь так поступает с ним. Он не хотел себя жалеть, не хотел биться головой об стену, но эмоции, душащие каждую чёртову ночь, всё же заставляли его просыпаться в холодном поту. — Может быть, это тоже к лучшему, — Арс почему-то был уверен, что говорит правду. — Не думаю, что я ошибаюсь. Ты не знаешь, какой я с другими. — Я знаю, какой ты со мной, — яростно перебил его Антон, сверкнув зелёными глазами, словно вспышкой, — и мне этого вполне достаточно. Но ты должен понимать, что я не шучу. Ты просто не можешь вот так взять - и бросить его. Я клянусь тебе, я исчезну из твоей жизни навсегда. Это не условие, это не угроза. Это просто... факт, — он убрал руки, едва заметно ссутулившись и даже не смотря в сторону десерта. — Пойми же: ты не его предаёшь, а себя. Не его - себя. Арсений всё же вздыхает, но не с облегчением, а с тяжестью, засевшей в груди. — Антон, другие люди будут получше меня. Любой человек на этой планете абсолютно точно будет получше меня. Так уж заведено. — Ты ошибаешься, — цедит сквозь зубы зеленоглазый, и Арс догадывается, что Антону не менее больно, чем ему самому. А ещё Арс с ужасом осознаёт, что Антон впервые перед ним такой. Агрессивный, кажущийся жестоким, но, судя по всему, не просто так. — А ты во многом не разбираешься, откуда тебе знать, какой я, нахер, человек?! — Арсений вдруг срывается на крик, и под конец фразы голос его нещадно садится, хрипя. Люди в кафе недоумённо оборачиваются на пару мужчин, но светловолосый бросает на них настолько грозный взгляд, что они невольно отводят глаза. — Так расскажи, — шёпотом просит Тоха и разводит руками, но Арс отрицательно мотает головой. — Что это значит? — Нет. — Что? — Это значит "нет", — сказал, как отрезал. Как по сердцу наждачкой. — Дурак, — Антон обиженно хмурится, устремляя взор в сторону машин на Невском, всё время куда-то спешащих и опаздывающих, а Арсений непроизвольно усмехается и думает: "Как тогда, в школе". — Тебе ещё смешно, Арс?! Как тебе может быть смешно?! Знаешь что? — с этими словами он встаёт. — Если тебе шибко весело, то веселись в одиночестве, я пойду подышу, — с этими словами он выходит прочь, бесцеремонно бросив телефон на столик рядом с медовиком и даже не накинув куртку. А Арсений снова смеётся, с грустью, но смеётся, вспоминая, как заставлял Шастуна зимой десятого класса надевать шапку. А тот валил его в снег, и они оба хохотали до потери пульса. Попов ещё с минуту сидит, анализируя свои действия и реакцию Шастуна, а потом подзывает официантку и оплачивает заказ, оставляя чаевые. Медленно, неторопливо бредёт к выходу и, когда в лицо ударяет морозный воздух, находит Антона, прижавшегося спиной к какой-то витрине и убравшего покрасневшие от холода руки в карманы джинсов. — Возьми, — Арс протягивает Тохе смартфон и верхнюю одежду, замечая, что тот зажимает зубами незажжённую сигарету. — Давно не курил, вообще-то, — Антон с благодарностью принимает куртку, но надевать не спешит. — Но всегда с собой, — он достаёт из кармана пачку Мальборо, показывая Попову, — для особых... случаев. — И что же, сейчас особый случай? — Арсений отбирает у Шастуна куртку и сам набрасывает её ему на плечи - простудится ещё. Антон лишь пожимает плечами и чиркает зажигалкой, затягиваясь. — Не знаю, — наконец отвечает он и провожает взглядом туристический автобус. — Может, и особый. Я давно перестал разбираться в особых случаях. Но сейчас хочется отравиться. Отравиться изнутри. И сдохнуть. — Это я сделал тебя таким, — начинает Арсений и ловит непонимающий взор напротив, — даже сомнений никаких нет. Вспомни, каким ты был, а? — он начинает загибать пальцы. — Добродушным, светящимся и застенчивым, — Шастун дёргает уголком губ в ухмылке. — А сейчас что? Стоишь тут передо мной и куришь с единственным желанием: умереть. Моё влияние невыносимо, и иногда мне кажется, что таких, как я, стоит сажать в отдельные клетки, потому что мы, как грёбанные животные, всегда найдём способ сделать кому-то больно. — Не заставляй меня думать, что Илья прав, — прерывает его пламенную речь русоволосый, снова затягиваясь, и сглатывает, неожиданно осознавая, что сболтнул лишнего. Попов хмурится, но почему-то ничего не говорит и не спрашивает. Лишь неопределённо ведёт плечом, будто стараясь отгородиться от правды, бьющей в лицо с неистовой силой. — И что же он такого тебе обо мне рассказал? — всё-таки задаёт вопрос брюнет и пристально глядит на Шастуна, который, расправившись с одной сигаретой, хватается за другую. — Эй, не перебор? — Не перебор, — легко огрызается Тоха, подаваясь вперёд, потому что Арсений пытается у него эту несчастную сигарету выхватить. — Много чего рассказал. Я не уверен, что тебе будет приятно это слушать. — Поверь мне, на меня столько дерьма вылили за всю мою ничтожную жизнь, что мне уже, кажется, ничего не страшно. И сам знаю, что мудак. Просто невероятнейших из невероятнейших.
Антон как-то глупо смеётся и под осуждающим взглядом всё же кидает сигарету в снег, затаптывая ботинком. — Я не хочу тебя ранить, честно, — вдруг произносит он и резко поворачивается к Арсу, который не знает, что ему делать под этим внимательным и действительно ни капли не презрительным взглядом. — Ты и без того изранен насквозь. — Он мог тебе сказать, что я убийца. Что я наркоман и развратный тип, которому ничего не стоит затащить девушку в постель. Я прав? —Антон молчит, неуверенно кусая губы. — Тош, я и так знаю, что я прав. Арс тоже убирает руки в карманы, следуя примеру парня, и выдыхает огромное облако пара, которое словно затвердевает в воздухе, не желая улетать. Они стоят несколько минут, и каждый увлечён собственными мыслями, которые, чем больше их проворачиваешь в голове, тем сильнее давят на мозг, отдаваясь глухой болью. — Пойдём в машину. Покатаемся, — первым нарушает звенящую тишину Арсений и, не ждя возражений, начинает шагать к своему автомобилю, припаркованному по другую сторону дороги. Антон молча стоит, наблюдая за мужчиной, и пытается выравнять дыхание, но тщетно. Лёгким катастрофически не хватает кислорода. Даже на улице. — Не хочешь? Твоё дело, — бросает, не оборачиваясь, Попов, и Антон всё-таки, будто послушный щенок, срывается с места и в несколько шагов догоняет Попова. Они бредут до машины, и Арсений, словно галантный джентльмен, распахивает перед Тохой дверь, заставляя того сесть на переднее сиденье. Антон с опаской косится на поток транспорта, и Арс, вздыхая, заботливо шепчет, прекрасно понимая причину того, почему Антон так смертельно боится движения: — Гнать не буду. Обещаю. Тоха, с пару секунд поколебавшись, всё же залазит в салон, ожидая, пока Арсений обойдёт автомобиль и пристроится рядом. Брюнет шумно выдыхает через нос и заводит машину, выезжая прочь с Невского и устремляясь по более-менее спокойной дороге. Антон, убедившись, что тут безопасно, устремляет взор в окно. Исаакиевский собор и заснеженный скверик проносится мимо них, и Тоха улыбается, наконец ощущая себя защищённым. — А теперь слушай и не перебивай, — начинает Арс и, дождавшись, пока Антон неуверенно кивнёт, выкручивает руль вправо.
♫ Alec Benjamin - Water Fountain
— Чего это ты сияешь, как новогодняя ёлка? — Серёжа переводит настороженный взгляд на Оксану, которая чуть ли не вприпрыжку несётся к нему обниматься. — А знаешь что? Знаешь что? — девушка не унимается, и Матвиенко невольно подмечает, что она цветёт, как вишнёвый сад в начале тёплого мая. И такое настроение подруги ему гораздо больше по душе. Хоть и кажется оно слишком сладким и возвышенным. — Ну-ка, удиви, — он усмехается, понимая, что Фролова действительно не может устоять на месте и вертится, словно юла, без возможности остановиться. — Мне Лёша подарил цветы! — проникновенно шепчет она, и хвостатый хрипловато смеётся, по-настоящему радуясь за Оксану. — Представляешь? Мои любимые. Пиончики, — она мечтательно прикрывает глаза и причмокивает, вызывая очередной смешок у друга. — Можно ли считать, что он ко мне подкатывает? — она резко замирает, присаживаясь на кресло, и окидывает взглядом помещение, останавливаясь на старом плакате с Поповым и висящим под ним календарём. — Ну смотри, — Серёжа с видом знатока закидывает ногу на ногу и скрещивает руки на груди, — девочка моя. Цветы дарил? — Дарил, — кивает Оксана, улыбаясь. — В кино водил? — Водил, — снова утвердительно мотает головой Окси, даже не задумываясь о вопросах. Будто нечто само собой разумеющееся. — Целовал? — Серёжа играет бровями, а Фролова испуганно округляет глаза. — Нет, ты что! Рано! — Ты как пятиклассница, — усмехается Сергей, а у самого что-то ёкает в груди: сам же, словно малолетка, носится за Димой, прохода не даёт и на любое "нет" пихает своё "да". — Ну... не знаю... пытался? Сблизиться, так сказать? — Был один момент, — Оксана пытается припомнить всё во всех красках. — Он улыбался и попытался притянуть меня к себе, но мне позвонили, — она как-то разочарованно взмахивает руками, и Серёжа снова усмехается. — Что опять не так? — Всё так, — мужчина улыбается во все тридцать два. — Выход один. — Какой? — осторожно спрашивает Оксана, почти шёпотом, и от нервозности начинает, сама того не замечая, пересчитывать костяшки пальцев. — Целуй его и беги, — хохочет друг, и в следующую секунду в него летит какой-то журнал. — Ты обалдела, мать? Эйвонами кидаться! — А ты?! — недоумевает девушка, вскакивая с места. — Рано ещё! Да и я не готова, — она поджимает губы, сама себе не веря. — Готова - не готова, тьфу! — театрально плюётся Серёжа, и на лице подруги появляется невольная улыбка. — Когда решишь, что готова, уже поздно будет, — ему хочется завопить, потому что горло душат собственные эмоции. — Понимаешь? Поздно! Ты ведь всю жизнь только и делаешь, что думаешь: "Ах, когда же любовь меня настигнет?" И тут она настигает, пробивает стены и орёт тебе во всю глотку: "Фролова, мать твою!", а ты стоишь и, кокетливо щурясь, отвечаешь: "Я не готова..." Что ещё за новости такие? Я такого не приемлю, не-а, — он обиженно отворачивается. Оксана едва сдерживает смех и борется с желанием наградить Серёжу подзатыльником, но отчего-то и сама понимает, что друг прав. Как никогда прав. — Ты же нравишься ему, дурочка, — Матвиенко возвращается в исходное положение и наблюдает за изменениями в поведении подруги, которая то ли погрустнела, то ли призадумалась. — Думаешь, он просто так тебе анекдоты рассказывает? И в парк тоже просто так зовёт? Эх, несчастная, — он машет ладонью, и Окси всё-таки хихикает. — А что, — задумчиво тянет кареглазый, — Оксана Суркова - очень даже отлично звучит. Прям так, — он выпячивает грудь, — статно что ли. — Щас ещё одним эйвоном получишь, — беззлобно угрожает ему Фролова, а сама смеётся, прикрывая рот рукой. — Дурак ты, Серёж. — Хочешь быть счастливой? — девушка пожимает плечами, мол, само собой. — Тогда и хватайся за эту ниточку с именем Лёша. А то потом оглянешься - а за спиной целая жизнь. С нелюбимым человеком. Или в одиночестве, — выбирай, — Серёжа спрыгивает со стула. — Я же и сам вижу, как ты на него смотришь. — Ну и как же? — аккуратно интересуется Оксана, пытаясь угадать, сдаёт ли себя своим видом с потрохами. — Так, будто на нём свет клином сошёлся. Так, будто никого, кроме него, не существует, — улыбается Сергей, говоря искренне, и подруга светлеет, хлопая ресницами. — Тебе поменьше с Поповым надо общаться, — наконец выдавливает она, не в силах сдерживать счастливую ухмылку. — Говоришь, как чёртов актёр. — Жизнь и не такие сценки со мной разыгрывает, дорогая моя пятиклассница, — глухо подытоживает Матвиенко и хватается за телефон. — Что насчёт пиццерии через дорогу? Сейчас сразу закажу, чтобы приготовить успели, как соберёмся. А потом по домам. Тебе Маргариту, как всегда? Девушка удовлетворённо кивает и принимается за свой смартфон, радуясь, как девочка, новому поступившему сообщению.
Лёша, 19:56
У меня есть два билета на новую выставку современного искусства. Вчера открылась на Конюшенной. Ты, вроде бы, упоминала, что любишь это всё... Пойдём завтра?
♫ Billie Eilish — No Time to Die
Арсений выехал на тихую улицу. Машины здесь проносились крайне редко, да и пешеходов было не так много. Вокруг только водные каналы и покрытые пушистым снежком деревья, спящие мирным сном, лениво расправив свои ветви. — Если ты попросишь остановить, я пойму. Если выйдешь, резко хлопнув дверью, я тоже пойму. Если скажешь что-нибудь сгоряча, то не жалей. Даже если ты будешь проклинать меня до конца своих дней, я тоже пойму, — прерывает томное молчание Попов, внимательно следя за дорогой и появляющимися вдалеке огоньками. — Слушай, я не собираюсь... — Антон хрустнул пальцами и сглотнул, но Арсений выставил вперёд ладонь, словно приказывая молчать. — Не делай опрометчивых выводов. Ты не знаешь, о чём говоришь, — Арс крутанул руль слишком резко, и Тоха вжался в кресло всем телом. — Прости меня, больше так не буду. Но слушай молча, ладно? Я хочу рассказать тебе всё в подробностях. Антон приготовился, расстёгивая куртку и устраиваясь поудобнее, будто собираясь слушать какую-то сказку на ночь. Но на самом деле парень знал, что сказка будет отнюдь не весёлая, знал, что счастливого конца в ней не будет, да и, в общем-то, понимал, что и не сказка это вовсе. Реальная жизнь на деле на сказку мало чем похожа. Если только чудесами, которые иногда случаются. И то неправильно они работают, эти чудеса. — Что ж, — Арсений замялся, обращая своё внимание к освещаемой фарами дороге перед собой. Тоха почувствовал напряжение в его голосе и попытался дотронуться, чтобы успокоить, но темноволосый странно отстранился. — Когда я закончил театральное училище, началось тяжёлое время. Не буду тебя впутывать во все подробности своей личной и семейной жизни, но с моими родителями мне пришлось несладко, мягко говоря. Они откровенно ненавидели меня, мне хотелось поскорее вырваться из заточения, скованного из постоянных нападок и оскорблений, — он вдохнул побольше воздуха, — и в конечном счёте я совсем потерялся и почему-то решил от безысходности, что могу попробоваться на какую-нибудь роль. Каким я был тупым, когда думал, что всё будет слишком просто, что меня сразу возьмут! — воскликнул он, и Шастун даже не посмел его прервать. — Я прошёл, как мне тогда казалось, тысячу кастингов, и всё, что я слышал, - это "мы вам перезвоним". Конечно, перезвонят они, — он зло поджал губы, но тут же расслабился. — Если честно, я их не виню, сам виноват был. Весь такой из себя, а во лбу звезда горит. Самоуверенный был слишком, вот и поплатился. Антон вздохнул и поправил рукава. Что-то жало в груди, что-то било по солнечному сплетению, но он обязан был выслушать Арсения до конца, для чего тогда вообще близкие люди нужны? Разве не для того, чтобы вместе перешагивать горы, даже если очень трудно, даже если хочется кричать и скрести стену ногтями от безнадёжности? — И связался с плохой компанией. А вместе с тем - и с алкоголем и наркотиками, — он нахмурился, и было вполне заметно, что ему настолько тяжело об этом говорить, что выть хочется, но зеленоглазый слушал, внимал каждому слову Арса, ведь единственное, чем он мог помочь, - это разделить боль. Тихая дорога ускользнула вдаль, и Арсений, забывшись, вновь вывел автомобиль на одну из главных улиц Санкт-Петербурга, но ни тот, ни другой парень этого не осознали. — Я только и делал, что кололся и употреблял, употреблял и кололся, — брюнет покраснел. Ему вдруг стало очень стыдно за себя двадцатидвухлетнего. — Вот сейчас думаю: будто это был другой человек, а не я. Будто вселенная всё же решила наказать меня за все мои грехи, но я и заслужил, — он сжал руки на руле до побеления костяшек, и Антон на мгновение даже испугался за его психическое состояние. — И вот, когда я уже пробил очередное дно, мне вдруг повезло. Меня совершенно неожиданно заметил один режиссёр и позвал к себе. В короткометражку. И с того момента пошло-поехало, — мимо них проносились уличные фонари и люди, но и Шастун, и Попов были увлечены односторонней беседой. — Я начал блистать, на меня начался спрос, и теперь ты можешь лицезреть моё лицо на доброй половине афиш, что меня самого ужасно раздражает, — он прокусил губу до крови. — Тебе очень тяжело, Арс, ты можешь не продолжать, правда... — Антон от волнения начал теребить низ куртки. Но Арсений проигнорировал его слова. — Но моя старая биография, — Попов на секунду оторвался от руля, показав пальцами кавычки, — не давала мне покоя. Кто-то что-то увидел, куда-то просочилась информация - и всё. Ты в плену СМИ, которые каждый божий день докапываются до тебя, каково это - подняться из алкоголизма и наркозависимости до таких вершин. А я ни до каких вершин и не поднимался. Как был в этой грязи, так и оставался, по вечерам просиживая пятую точку в барах, стараясь забыть кого-нибудь или что-нибудь, стараясь вырвать этап своего существования к херам, но, — он невесело усмехнулся, — парадоксально, да? Старался забыть период алкоголизма с помощью вливания в себя виски. А потом, когда достаточно раскрутился, позволил себе и выпивать шампанское в кругу друзей. А потом начал водить к себе домой всех, кто хотел меня, а их было так много, что я не сосчитаю... — Ты очень скромный, — зачем-то вставил свои пять копеек Тоха и улыбнулся, но Арс улыбнулся тоже. — Но это был факт, Тош. Я был окружён женским вниманием и в итоге настолько довыпендривался, что не заметил, как связался с одной, у которой был муж, — он тут же замолчал и сбавил движение, и Антон снова дёрнулся, как ошпаренный. Чувства бурлили внутри, сердце опалялось огнём, сгорая заживо и превращаясь в пепел. — Я ещё тогда не знал, какую страшную цену мне придётся заплатить... — он замолчал, и они пару минут провели в полнейшей, давящей на уши, тишине, и каждый боялся лишний раз вздохнуть. — Я слушаю тебя. Просто знай, что мне жаль, что всё так вышло, — честно и искренне признался Антон, печально взглянув на Арсения, и второй посмотрел в ответ, и в этом взгляде было столько нескрываемой тоски и боли, что хотелось его закрыть, заслонить от ужасов всего мира. — Спасибо. Только ничего уже не изменишь, — брюнет повернул на соседнюю улицу и провёл дрожащей рукой по волосам, убирая со лба чёлку. Ему было настолько тяжело говорить, будто его заставляют делать это насильно, и каждое слово, каждая ничтожная буковка давалась с трудом, но мужчина знал: Антон - единственный, кто поймёт и даже простит. И будет до конца, если придётся. Антон грустно отвернулся, мажа пальцем по запотевшему стеклу и рисуя незамысловатые узоры, словно стараясь отвлечься, но не получалось. Не хватало ни выдержки, ни сил, и он прекрасно осознавал: Арсению нужно только, чтоб его слышали. Иначе рассыплется в крошево, сломается и отступит, не понимая, что надо бороться. Хочешь - не хочешь, надо бороться. — А потом я встретил Алёну. Она была такой красивой и, наверное, впервые понравилась мне. По-настоящему. Я мысленно выделил её из всех девушек, с которыми спал, ведь она была особенной, — голубоглазый переметнул хитрый взгляд на Антона, который напрягся. — Тебе незачем ревновать. Она в прошлом. И её в моей жизни больше никогда не будет, а ты - есть, — Тоха всё же невольно улыбнулся. — А потом... — Арс в который раз за сегодняшние сутки тяжело вздохнул. — Постель. Невероятный кайф. А через девять месяцев ребёнок на руках. И никакой Алёны. И ведь все связи оборвала... До меня так и не дошло, почему она не сделала аборт, раз сама не хотела этого ребёнка... Я же спрашивал её. И мечтал тем временем о семье и о сыне. И остепенился ведь, ради неё, ради Лёньки. А тут вот...
Антон резко обернулся, не веря в происходящее, и приоткрыл рот в изумлении. — Да-да, Лёньку я воспитывал один. Не спал по ночам, часами сидел у кровати, читая сказки. И знаешь? — он сглотнул, и зеленоглазый заметил, что на ресницах у Арсения держится влага, которую он безуспешно пытается смахнуть. — Очень-очень хочется верить, — он забылся и прижал кулачки к груди, словно рассказывая самую сокровенную тайну, — что он такой благодаря мне. Благодаря всем этим историям, которые учат добру и справедливости. Благодаря тому, что я пыхтел, собирая в одиночку кровать, бегал по магазинам, скупая всевозможные игрушки и смеси, и улыбался ему, глядя на то, как он засыпает. Я бы всё отдал, лишь бы прочувствовать это вновь: его первые шаги и первое слово. "Папа", — он притормозил посреди дороги - благо, автомобилей сзади не было, и у Антона до сумасшествия заболела душа. И они оба поняли: оказывается, душа может болеть гораздо сильнее, чем можно это себе представить. Настолько сильно, будто рвут на части. Словно ни одна физическая боль не может сравниться с этими эмоциями, которые перекрывают тебе глотку, запрещая вдыхать кислород. Будто тебя и рушат, и ломают, будто ты единственный человек на планете, запертый среди стеклянных стен лабиринта, не способный найти выход. — Прошло три года. Я, как мог, держал себя подальше от алкоголя и наркотиков, отвратительных людей из прошлого и похотливых девиц, ведь я был отец. Только тогда я впервые опомнился и подумал: "Чёрт возьми, Арсений, возьми себя в руки. Столько грехов на тебе, что не сосчитать!" И перестал вести себя, как болван, ибо знал: дома меня всегда ждёт моё родное и сокровенное, тот, для кого хочется жить. Ведь я обязан был быть сильным, хотя бы ради него. И подвёл. Я так его подвёл, Тош, — Арсений рассеянно моргнул, и непрошенная слеза всё же стремительно скатилась по шершавой щетинистой щеке. — А потом... — его взгляд мгновенно превратился в стекло, и Попов вновь завёл машину, вынуждая Шастуна перевести на себя глаза от неожиданности. — Помнишь, я сказал, что связался с девушкой, у которой был муж? — Антон кивнул и закусил губу. — Он прознал об этом. И я понятия не имею, как он меня нашёл. Но в один вечер, когда я возвращался домой, где меня уже ждали нянечка и Лёнька, которому я купил его любимые лимонные дольки из мармелада и "Алёнку", этот тип подкараулил меня за углом дома. С оружием. Я был уверен: он убьёт меня прямо там, ведь я узнал его. Но он осыпал меня оскорблениями вдоль и поперёк и крикнул... — Арсений перестал говорить. Проспект будто крутился вокруг них, как карусель, и начало тошнить и спирать дыхание. Да и настроение брюнета оставляло желать лучшего. Он лишь крепче сжал руки на руле, настолько, что они затряслись, и тихо, вмиг упавшим голосом, доносящимся откуда-то из глубины, поражая сознание, продолжил: — Крикнул, что ему нет смысла больше жить, если его жену имеет каждый, кому не лень. Налетел на меня, заставив коснуться пистолета - ради отпечатков, а потом остановился и пообещал, что его кровь навсегда останется на моих руках и что я никогда не расплачусь за это... И выстрелил себе в висок. И Антон почувствовал, что глохнет, что все звуки улицы: и цокот каблуков, и бой колоколов, и рождественская музыка - всё теряется, всё исчезает, и парень слышит исключительно белый шум, понимая, что это конец. Будто всё сломалось, всё рухнуло, причём рухнуло с треском. — Выстрелил, в последнюю секунду умудрившись откинуть пистолет куда-то мне в ноги. Последние силы, наверное, собрал... А через минуту подоспела полиция. Киржиков - так его звали - оказался полнейшим психом и, ещё не встретившись со мной, вызвал подмогу, рассказав о покушении и готовившемся убийстве и, разумеется, не назвав своей фамилии. А я так и стоял на тротуаре, следя за тем, как лужа крови растекается по мокрому после дождя асфальту, и не мог думать ни о чём. Меня тут же повязали, уложив лицом на капот полицейской машины, лимонные дольки и шоколад так и остались валяться на земле, Лёнька так и сидел в тёплой квартирке наверху, в нашей тёплой совместной квартирке, не получив заветные сладости и объятия на ночь. А у меня как будто душу с корнем вырвали и выкинули туда же, на этот же асфальт, затоптав к чертям. Арсений снова прослезился. И Антон не придумал ничего лучше, кроме как схватить его за руку и крепко-крепко сжать, посылая импульсы по всему телу. — Ты же понимаешь, что ты не виноват, — попытался он утешить брюнета, но тот отрицательно покачал головой, утирая ещё одну слезу. — Когда я ложился в постель со всеми без разбору, я знал, что такие вещи даром не проходят, — он говорил больше сам себе, чем Тохе. — Когда пришло время суда, я осознал это в двойном объёме. Кинул им в лицо несколько зелёненьких, и обо мне забыли, как о страшном сне. Свободу не забрали. Зато забрали нечто гораздо более ценное, — Тоху ударило осознание в голову, и он моргнул, ощущая совершенную безвыходность ситуации. — И ничего не помню. Не помню, как суд проходил - всё в тумане. Единственное, что навсегда врезалось в память, - это Лёнька, обнимающий меня в слезах, когда его сажали в машину опеки и увозили неизвестно куда. А он кричал и звал на помощь... и почему-то верил, что я обязательно за ним приду. Что я вернусь. А я... вот, — взгляд Арсения нервно забегал, мажа по блестящим витринам. — Сын-то у меня хороший, очень хороший. Это я у него такой... непутёвый, неправильный, — Арсений пожал плечами, и в этом, казалось бы, простом действии для Антона вдруг сошлось всё горе мира. — Потому что он не испорченный ещё. Ни деньгами, ни следами от помады - потому что рано, маловат для этого, — усмехнулся Попов, неловко взъерошив волосы. — Ни проблемами этой гнусной и грязной взрослой жизни, понимаешь? А я в этих проблемах уже, словно в болоте, погряз. И не выбраться без посторонней помощи. Я не герой комиксов про супермена, Тош, — он заломил пальцы, — я, скорее, злодей. Они поехали молча. Людей на улицах, проспектах и бульварах становилось всё больше: иностранные туристы только-только выползали на прогулку, чтобы полюбоваться предновогодним Петербургом во всей красе. Антон перебирал колечки на пальцах, уставившись в одну точку, а Арсений рулил и тоже не отдавал себе отчёта в том, что делает, ибо после этого разговора все эмоции высосали до последней капли. — Если бы мне надо было отдавать жизнь за кого-то, то я отдал бы её двум людям, — шёпотом произнёс Арс, а Тоха, переведя на него измученные красные глаза, непроизвольно вздрогнул, понимая, что знает, о ком говорит Арсений. — Ради вас на всё готов, — закончил брюнет. — Возьмите полностью эту чёртову жизнь, для меня она всё равно ничего не стоит. — Сейчас же забери свои слова назад, — прорычал Антон сквозь зубы, но Арс категорически не хотел его слушать. — Слышишь? Я не позволю тебе считать себя чудовищем. Все мы грешим в молодости и все совершаем ошибки... — Но не все так жестоко за них платимся, — завершил за него фразу Попов, и Шастун, обидевшись, отвернулся к окну, снова принимаясь за узоры. — Я понимаю, что ты пытаешься помочь. Но нечем уже, Тош. Я не хочу, чтобы ты тоже погряз в этой трясине. Я не хочу, чтобы тебе потом было больно и плохо, ведь ты как никто другой заслуживаешь лучшего. И, наверное, не меня.
— Что ты такое говоришь?! — вскричал вдруг русый, сверкнув очами, и Арс дёрнулся, не справившись с управлением, чего парень рядом, бушуя, не заметил... Попов повёл намного плавнее, и они двигались уже с минимальной скоростью. — Неужели ты не понимаешь, как сильно ранишь меня?! Ещё одна такая реплика, и я... И я... — он захлебнулся словами и вдруг затрясся, понимая, что начинается паническая атака. — Я хочу выйти! — во всю глотку заорал он и, сам не осознавая, что делает, отстегнул ремень и открыл дверь, буквально вылетая на полную автомобилей трассу. — Куда... — у Арсения округлились глаза, и он не успел среагировать, как Тохи уже и след простыл. Сердце зашлось с бешеной скоростью, а мысли сплелись в сеть, и мужчина, пулей припарковавшись неизвестно где, стремительно вырвался из салона. Антон тяжело дышал прямо посреди дороги. Арсений что есть мочи побежал к нему и почти поседел, видя, как прямо на Тоху, сходившего с ума и пытающемся безуспешно избавиться от накрывающей с головой паники, летит серая Тойота. — Антон!!! — протяжно закричал он, но было уже поздно: машина, не успев остановиться, врезалась в хрупкое тело, и Тоха отлетел на метр. Попов сорвался с места, вставая перед охающим Антоном на колени и проверяя наличие ушибов или переломов. — Куда прёте?! Пешеходного перехода здесь нет! — взревел выбирающийся из автомобиля мужик лет сорока, но не тут-то было: Арсений оскалился похуже собаки, не позволяя ни на шаг приблизиться к Антону. — Заткнитесь и отойдите, — прошипел он сквозь зубы и наклонился к Тохе. — Тош, Тош, слышишь меня? Тош?! — Голова... — проныл Антон, но было ясно: он в сознании и никаких повреждений, кроме, очевидно, помутнения рассудка и лёгкого сотрясения мозга у него нет. Лишь бы память ещё сильнее не ухудшилась, иначе будет совсем плохо. — Дышать можешь? — заботливо поинтересовался Арсений, Антон неуверенно кивнул. Вокруг них столпились люди: простые пешеходы и вылезшие из своих средств передвижения зеваки. — Мужик, правда, клянусь, — сбивший Антона водитель перекрестился, — не заметил. — Такую шпалу тяжело не заметить, — провыл Шастун, и Арс невольно хохотнул сквозь слёзы. — Дошутишься сейчас, горе луковое, — Попов одним движением поднял Антона с земли, бережно подхватывая под руку и чуть ли не неся в салон на заднее сидение. Толпа глазеющих расступилась, и пара женщин даже помогли Арсению справиться с автомобильной дверью. — Я в порядке, Арс, — Антон потёр висок, улыбаясь сквозь режущую, но не мучительную боль. — Я почти поверил, — ухмыльнулся темноволосый, закрывая дверь, и приблизился к виновнику происшествия. — Езжайте домой, хорошо? — обратился он к мужчине, виновато изучающему землю. — Вас там, наверное, дети ждут, — мужчина просиял, осмелившись наконец поднять на Арсения глаза. — Трое, — гордо и с любовью признался он, и Попов искренне улыбнулся. — Вот и отправляйтесь. И не забывайте, что у всех ваших поступков будут последствия. А ещё цена... — Что вы имели в виду?.. — поинтересовался мужчина, но Арс не остановился и не ответил на поставленный вопрос, оставляя человека самостоятельно дойти до сути и глубины. Брюнет лишь завёл машину и унесся прочь. Антон на заднем сидении даже не скулил, и Арсению поначалу показалось, что он дремлет, что было бы для него лучшим вариантом, но на самом деле Тоха устремил взгляд куда-то вверх, думая, видимо, о чём-то важном. Они проехали несколько поворотов в кромешной тишине. Арсений оборачивался через плечо, следя за тем, чтобы Тоха там ненароком не умер, и направлялся в частный травмпункт, ведь то, что Антон скромно называл "в порядке", могло быть совсем не таким. Ехать оставалось пару километров, и они были бы на месте, как вдруг Антон, закусив губу, резко обратил всё своё внимание на Арсения, уткнувшись взором ему в спину и медленно, растягивая слова, как после инфаркта, поинтересовался: — Мне вот интересно стало. Как будто в голову ударил вопрос. А как ты меня тогда нашёл? — В смысле? — Арс припарковался, наконец, у частной клиники и отстегнул ремень, открывая дверь, не особо понимая, что Антон вообще имеет в виду. Ему показалось, что Шастун окончательно тронулся умом, и Арсений тут же начал винить себя за непоправимые проблемы со здоровьем, но Антон без колебаний и сомнений продолжил: — Ну, когда Миронов избивал меня под лестницей? Помнишь? И Арсений теряется, не зная, что на это ответить, и не сразу вспоминает, кто такой Миронов и под какой лестницей Антона избивали. Когда пазлы складываются в единую картинку, когда до больного сознания наконец доходит простая истина, Арсений ощущает, как сердце уходит в пятки, конечности отнимаются, а телефон выпадает из рук, вдребезги разбиваясь об асфальт.