Бездна

Говорят, мы расстаёмся с людьми по той же причине, по которой нас к ним притягивает. Если упрямство поначалу кажется довольно милым, то потом это превращается в сплошную проблему. Если эрудированность кажется притягивающей, то скоро от такого человека становится скучно. Всё в этом мире так устроено. Мы уничтожаем то, что любим. И больше всего я боялся, что однажды меня разлюбят из-за того, из-за чего однажды и полюбили. И это разбивало мне сердце каждый раз, когда я об этом задумывался.
Я не понимал, чем так привлекал к себе людей. Во мне не было чего-то выдающегося – обычный человек, сделавший себя заложником чувств и вредных привычек. Таких как я, если не миллионы, то сотни тысяч. Зачем им я? Всё равно рано или поздно нам находят замену. Наверное, таких людей даже можно понять. Я правда не мог этого сделать.
Друзья были для меня больше, чем просто людьми для попойки. Они были для меня чем-то сродни частичек души, из которых складывался я сам, наверняка ненастоящий, фальшивый склеенный человечек, за которым прятался кто-то по имени Адам Моргентау. В детстве, когда мы с Элизабет гуляли по пляжу вдоль моря, она мне часто твердила, что многие люди в нашей жизни – лишь страница в целой книге нашего существования и не нужно оставаться на этой страничке вечно. Нужно уметь отпускать, нужно уметь расставаться. Нужно уметь прощать и смиряться. Я так и не научился, а потому смотрел на своих друзей как на священный Грааль, которым я дорожил больше всего на свете. Я хотел, чтобы они остались со мной навсегда, что всё оставалось как было, не понимая, что это попросту невозможно. Люди приходят, люди уходят. А я в конечном итоге всегда оставался один.
И вот я смотрел на Людвига в хмельном бреду, смотрел на него и думал, почему же он со мной общается и нужен ли я ему так же сильно, как он необходим мне? Вдруг это даже не дружба, а лишь обоюдная временная привязанность, которой суждено умереть?
Мне было больно думать об этом.
– Ты не думал о том, чтобы бросить пить? – спросил его я заплетающимся языком, смотря на бокал в руке.
– С чего бы?
– Здоровье поберечь.
– Только из-за этого? – расслабленно, как бы нехотя рассмеялся Людвиг. – Все мы больны, так зачем себя в чём-то ограничивать. Все умрут, и я умру. Какой смысл тогда говорить себе «нет», когда можно сказать «да» и не жалеть потом об упущенных возможностях?
– У этого тоже есть свои границы.
– Это Свобода, друг мой. Настоящая свобода.
– Как по мне, Свобода – это возможность выбирать, отчего тебе будет больно, – тихо сказал я и вновь бросил взгляд на бокал, в котором плескалась коричневая жидкость. Вздохнул. – Я свой путь выбрал. А ты?
– Я тоже, – Людвиг кивнул на холсты у него за спиной. В полумраке надвигающейся ночи они выглядели как огромные горы на просторах раздольных полей.
– Может, проведаем остальных? – спросил я. Мне вдруг перехотелось сидеть в четырёх стенах, появилась нужда в глотке свежего воздуха.
Людвиг ответил не сразу, я видел его замешкавшийся взгляд.
– Кого? – только и сказал он.
– Элизабет. Узнаем, где Дэни. Может, он уже вернулся домой.
– Если бы вернулся, то мы бы давно уже знали об этом.
– Надо проведать Лиз. Она там одна сидит. Наверняка ей одиноко.
– Не смеши меня, – улыбнулся Людвиг. – Как такая девушка может быть одинока?
– На что ты намекаешь?
– А на то, что она если захочет, так любого охмурит и глазом не моргнёт.
Мы на пару минут замолчали. Просто изредка подливали друг другу бренди и говорили тосты. Я глядел в окно за спиной друга, смотрел, как огромная, неестественная гроза расплывалась в небе чёрным пятном. Я слышал её грохот даже у себя в голове. На мгновение стало страшно.
– Так мы едем? – подал голос я.
– Я не хочу, – отозвался Людвиг.
– Тогда я сам.
– Куда ты собрался на ночь глядя? Там же грязь, да и всяких выродков на улицах тоже полно. Сам понимаешь, окраины.
– Понимаю. И меня это не остановит. Я нужен Лиз.
– А что если это не так? – осадил меня Людвиг. Его вопрос заставил меня призадуматься и даже на время отложить бокал. Раньше ведь у меня не возникало такого конфликта в душе – я всегда был уверен, что нужен своей лучшей подруге, которую знал с самого детства. Или, наверное, просто отказывался принять, как легко она променяла меня на мелкого наркобарона-бабника.
А, может, она вообще никогда меня не любила.
Я встал.
– Куда? – коротко бросил Людвиг.
– К Лиз. Не могу сидеть больше.
– Что ж ты какой... непостоянный, – вздохнул тот. – Вот спроси сам себя: оно тебе надо? Или ты хочешь туда, потому что привязался к ней?
Я секунду помолчал, вертя в руках бокал. Выпил, поставил на стол.
– Не только к ней.
– А к кому? К Дэни что ли?
– Ко всем вам.
– Ко всем, – вторил мне Людвиг. Голос его был слегка разочарованный. – Нельзя так, Адам. Себе же хуже делаешь.
– Знаю. Проходил уже через это. Ну что я могу с собой поделать?
– Без понятия, – ответил Людвиг. – Я к людям стараюсь не привязываться, знаю ведь, что это всё временно. А ты, похоже, думаешь, что мы тут застряли навсегда, да?
– Возможно. Не хочу, чтобы это заканчивалось.
– Никто не хочет. Я тоже не хочу. Я просто смирился с этим.
– Научишь? – усмехнулся я.
– Жизнь научит. Иди уже.
– Ты не пойдёшь?
– Нет. У меня куча работы. Твоя картина не закончена. Когда вернёшься, думаю, будет готово.
– Я ненадолго.
– Ладно.
Вышел на улицу. Вдохнул ночной воздух Норддайха. Посмотрел в небо, увидел гаркающих ворон, устремляющихся ввысь. Символ смерти, подумал я. Если они появляются в небе, значит кто-то сегодня определённо умрёт. Однако я знал это по ещё одной причине – на крыше соседнего дома, что находился через дорогу, сидел Жнец и терпеливо смотрел в окна напротив. В окна Людвига.
Я посмотрел вверх, на третий этаж. Он включил свет, тень мелькала на оконной раме. Меня разрывало между желанием ворваться к нему домой и сказать, что за ним идёт Жнец, и желанием уйти к Элизабет и проведать её. Я знал, что от этого монстра не уйти, что он пришёл оттуда, откуда никто ещё никогда не возвращался. Безысходная ситуация.
Поэтому я решил уйти, чувствуя, как на душе скреблись кошки. Меня раздирало изнутри чувство вины, пульсирующее, словно огромный нарост на сердце. Шёл сквозь мокрый весенний город, видя в небе лишь необъятную тьму. И никакой надежды на то, что всё будет как раньше.
К Лиз я пришёл как будто случайно. Поначалу мне казалось, что я просто бесцельно бродил по пустому городу, провожая взглядом редкие металлические коробки машин. Один раз меня даже обрызгал какой-то урод, гнавший под сто километров в час. Я стоял весь в грязи. Злоба вырывалась из глотки.
– Да чтоб тебя, сучий выродок! Пошёл на хрен, ездить научись сначала! – крикнул я ему вслед, зная, что сквозь шум мелкого дождя он меня не услышит. Но я хотя бы ненадолго остыл.
На другой стороне дороги шла одинокая девушка. Похоже, она слышала, что я сказал. Затем она смущённо отвернулась и пошла дальше по лабиринтам города, а после и вовсе потерялась за поворотом.
Я постучался в квартиру Дэни где-то спустя полчаса. Чувствуя, как грязная вода капала с моего пальто и ботинок, стоял и думал, как бы поскорее обсохнуть.
Дверь открыла Элизабет. Она удивилась, увидев меня на пороге.
– Где это тебя так? – первым делом спросила она.
– Неважно, – ответил я и полез обниматься – так я по ней соскучился.
– Стой-стой-стой, – осадила она меня, сняв с меня мокрое пальто. – Обсохни сначала.
Она дала мне одежду Дэни. Мою же она повесила на горячие батареи. Мы сели в зале, она принесла чаю. Поставила на стол тарелку с печеньем и вишнёвым джемом.
Я посмотрел на неё. В её взгляде читалась скорбь.
– Где Дэни? – неуверенно спросил я.
– А ты разве не знаешь? - тихо ответила Лиз, отводя взгляд то на чашку с горячим чаем, то на окно за моей спиной.
– Нет. Откуда мне знать?
– Понятно. Людвиг решил закрыть свой рот и делать вид, что всё хорошо. Надеюсь, он тебе ничего не говорил про меня.
– Нет, я только что был у него. Он сказал, что волнуется за Дэни. Он пропал?
– Если бы.
Я лишь вопросительно посмотрел на подругу. Та сделала глоток и трясущимися руками поставила чашку на стол. Взяла печенье, повертела в руках, положила обратно.
– Дэни арестовали.
– Что? – вылетело у меня. Я сначала не понял смысл ею сказанного, но затем... затем до меня дошло. – Арестовали? За что?
– У Людвига спроси, – немного злобно бросила Лиз. – Это ведь он натравил полицейских.
– Не понимаю, Лиз. О чём ты?
– Твой дружок оказался из Штази. Ещё так кичился этим, мол, смотрите какой я крутой полицейский, вычислил всех преступников и посадил за решётку. Аж блевать тянет. Урод.
– Нет, нет, быть того не может, – мотал я головой.
– Я своими глазами всё видела. Спроси у него сам. Думаю, он не станет скрывать.
– Нет, ну как так-то? Он же и сам принимал таблетки эти... ну, те, которые Дэни ему давал. Разве он не соучастник?
– Спишется на вхождение в образ. Он – шпион, Адам. Он не наш друг, пойми это. И никогда им не был.
Моё сердце пропустило удар. Я не хотел в это верить. Неужели предательства всегда идут за предательством? Сначала я его, затем он меня. Мы квиты. Хотя я всё ещё чувствовал вину за то, что оставил его наедине со Жнецом. Но то, что сделал он... это просто уму непостижимо. Мне совсем не хотелось в это верить, но Лиз говорила об этом с такой уверенностью, что не поверить я просто не мог.
– Убью, когда увижу, – процедила она, скрестив руки на груди. Её взгляд теперь был полон злобы и жажды мести. – Вот как оно бывает, Адам. Живёшь себе, никого не трогаешь. А потом раз! И нет друзей. И вообще никого вокруг.
– Мы есть друг у друга. Или этого недостаточно?
– Более чем достаточно. Адам, сколько мы с тобой дружим? Лет восемь?
– Десять.
– Десять, тем более. Уж не думаешь ли ты, что я так просто тебя оставлю?
– Нет, но... я просто думал, что больше тебе не нужен. Особенно, когда ты была с Дэни.
– Дружеская ревность, она такая, – пожала плечами Лиз и достала из небольшого стеклянного шкафа бутылку дорогого виски. – Фу, он пьёт такую дрянь. Ладно, сойдёт. Будешь?
– Ещё бы, – ответил я и горько улыбнулся.
Мы выпили полбутылки на двоих. Мир стал немного ярче и красочнее. Да и злоба куда-то делась. Лиз теперь была расслаблена – злобное нахмуренное лицо разгладилось, стало спокойным, словно море в штиль.
– Что теперь делать будем? – спросил я.
– А что-то надо делать?
– Мне казалось, ты хочешь отомстить. Или ты выпила, и уже перехотелось?
– Не перехотелось. Я хочу. Не сейчас. Я даже пистолет в руке не удержу. Куда уж там пристрелить кого-то.
– Я не могу сидеть на месте. Не могу сидеть и ждать, зная, что он сидит у себя дома, словно ничего не произошло. Это отличный шанс, Лиз. Лучше не придумаешь.
– Ты же понимаешь, что если мы убьём его, то его дружки из Штази нас найдут?
– Да... ты права. Они кого угодно найдут. Но и сидеть на месте тоже нельзя.
– Предлагаешь прийти к нему и чай попивать? Или в шарады, может, сыграем? Загадываем слово «предательство»! Так ты себе это представляешь?
– Нет, я просто хочу с ним поговорить. Мы все в опасности, если ты видела, как те ребята арестовали Дэни. Они могут прийти и за нами, как за соучастниками. Может, поэтому ко мне в пансион заходили полицейские.
– И к тебе тоже? Чёрт, этот сукин сын всех нас хочет со свету сжить. Не позволю. Собирайся, мы идём к нему.
– Как ты быстро меняешь своё мнение, – усмехнулся я, надевая ещё слегка влажное пальто. Штаны высохли, а рубашку Дэни я решил оставить себе – всё-таки дорогие вещи не каждый день ношу.
– Людвиг опасен. Мы должны что-то сделать.
– Убьём его?
– Посмотрим.
Мы вышли из дома. Направились по широкой улице сквозь каменные стены домов, целых рек воды, катящихся вниз к набережной, где потом вся эта грязь падала в чистое море, отравленное промышленностью города. Небо было по-прежнему чёрным, лишь раскаты грома и вспышки молний стали громче и больше. Мне было неуютно в этом городе. Теперь он чувствовался совсем чужим.
Я шёл рядом с Лиз. Она смотрела вперёд грозно, словно вмиг протрезвела и стала абсолютно серьёзной. Мне было немного страшно идти рядом с ней. Казалось, она могла запросто убить и меня, и Людвига, и себя. И всё это она сделала бы одно за другим и даже глазом бы не моргнула.
Наконец, мы дошли до дома Людвига. Окна в его квартире на третьем этаже не горели – лишь был виден отблеск керосиновой лампы на окнах.
– Он внутри, – сказал я. – Идём.
Но Лиз почему-то стояла и меланхолично смотрела на окна.
– Ты чего, Лиз?
– Просто задумалась о том, как на самом деле ему одиноко сейчас. Странно. Он вроде бы и посадил Дэни за решётку и столько гадостей говорил людям, пытался посадить и тебя. И даже меня. А я чувствую к нему... жалость что ли. Он ведь на самом деле несчастен, как и все мы. Только вот он так справляется со своей болью – пытается уйти от людей, а мы заливаем в себя литры алкоголя, чтобы ненадолго забыть о том, что съедает нас изнутри.
– Даже предатели заслуживают сострадания, – нетерпеливо пропел я. Мне хотелось посмотреть в его лживые испуганные глаза, услышать, что же он скажет в своё оправдание.
– Ага. Я не хочу его убивать, Адам. Он этого не заслуживает.
– Ещё полчаса назад ты говорила обратное.
– Я не думала о том, что он чувствует. А сейчас вдруг подумала и поняла, что всё это глупо. Ты так не считаешь?
– Насилие не выход. Я всегда это знал. И Лювдиг говорил, что тоже так считает. Все мы в душе мягкий пудинг. А вот снаружи – камни, не меньше. Маленькие эгоисты, – я грустно усмехнулся.
На самом деле мне и в голову не приходило подумать о том, что же на самом деле чувствовал Людвиг. Он всегда мне казался закрытым, крепким парнем, которого не волнуют хитросплетения души и её тонкие струны. Казался слишком простым, чтобы чувствовать что-то ещё. Но после слов Лиз... я понял, как ошибался в своём друге. Он ведь тоже человек, как и мы, и ничто человеческое ему не чуждо. В один момент я даже почувствовал себя моральным уродом – даже больше, чем Людвиг.
– Идём, – подал я руку Лиз. – Нам нужно с ним серьезно поговорить. Мне нужно.
– Хорошо, – кротко кивнула она, и мы вошли в парадную. Поднялись на третий этаж.
Я постучался. Никто не ответил да и не доносилось из квартиры никаких звуков. Я постучал ещё раз, посильнее. Дверь медленно, со скрипом распахнулась.
Я увидел Людвига. Он смотрел на нас мёртвыми глазами. Только вот висел он под потолком на старой бечёвке.
А прямо за ним стоял Жнец и тянул свои острые когти прямо к его сердцу. Он уже почти коснулся его, когда я вытащил пистолет из внутреннего кармана пальто и выстрелил, понадеявшись на то, что слова Леви были правдой. Я надеялся, что Жнец тоже чувствует боль.
Пуля попала ему в плечо. На моё удивление монстр отшатнулся и раскрыл свою огромную пасть, из которой веяло гнилью. В комнате стоял жуткий холод. Громкий рык оглушил помещение, и Жнец, резко сунув когти Людвигу в грудь, вытащил сердце. Вместе с рёбрами и частью позвоночника. Хруст его костей ещё долго снился мне в кошмарах.
Жнец сбежал через окно, оставив после себя лишь истекающий кровью труп самоубийцы.
– В кого ты стрелял? – ошарашено спросила Лиза, открывая уши после выстрела. – И что это, чёрт возьми, такое?! – она указала рукой на бессердечный труп, мерно качающийся под потолком.
– Позже объясню. Вызывай полицию... – сказал я и запоздало прикусил язык. – Хотя нет, лучше никого не вызывай. Сами справимся.
Лиз хотела было коснуться трупа, но я осадил её:
– Не трогай. Просто стой.
Я прошёл дальше, к рабочему столу, стараясь не обращать внимания на колющий взгляд мертвеца, смотрящего на меня из-под потолка. Керосинка ещё не догорела. Её пламя немного грело руки и освещало небольшой конверт, лежащий рядом. На нём было написано лишь моё имя. Аккуратным, красивым почерком, словно эти слова писались в последний раз. Дрожащими руками я вскрыл конверт с помощью одной из кистей, что лежали рядом, достал оттуда большой лист. Письмо. Прощальное письмо от Людвига:

«Я знаю, что когда ты это прочитаешь, то я буду уже мёртв. Возможно, ты даже увидишь мой труп собственными глазами. Понимаю, Лиз наверняка тебе рассказала, какой я урод и что я сделал с Дэни. Да, это правда. Я был в Штази и сдал нашего общего друга в полицию. Но, честно признаться, делать это мне совсем не хотелось, меня заставили. Они грозились убить меня и мою семью, которая осталась далеко отсюда. Я им верил: они знают, как достать людей хоть с того света.
Ты меня ненавидишь. Это нормально. И ненавидишь не зря. Я помню, как в пьяном угаре ты рассказал мне, как убил Тима, который за пару секунд до того убил Линду, помню, как ты застрелил того ублюдка, что поджёг Эстер. Ещё ты рассказал, что в своём родном городе ты убил ещё одного человека. И одного незнакомца здесь.
Я сдал тебя полиции. В Штази мне пообещали оставить меня в покое если я сдам всех своих друзей, которые хоть раз преступали закон. Я сдал. И тебя. И Дэни. И даже его дружков-дезертиров из СССР.
И мне действительно стыдно.
Теперь полиция идёт за тобой. Уходи. Уезжайте вместе с Лиз куда подальше, хоть на край света, не дайте им найти вас. Да, я совершил много ошибок, но не делайте так, чтобы эти ошибки отразились на вас. Я не хочу, чтобы вы страдали. Вы ведь мои друзья. Мои единственные друзья.
Можешь меня не хоронить. Всё равно я католик, а наши традиции не позволяют хоронить самоубийц. Было бы хорошо кремировать труп, но... что будет, то будет. Мне ведь уже всё равно.
Умоляю, Адам, прости меня. И пусть Лиз простит меня тоже. Всё зло, что я сделал – лишь моя огромная ошибка, которая стоила мне жизни. Я не хотел, чтобы Штази добрались до меня. И ещё мне было настолько стыдно, что я решил покаяться в грехах здесь и умереть от собственной руки.
Это письмо очень сумбурное, да, мне просто много чего хотелось сказать. Надеюсь, все, кто выжил, меня поймут и простят. Бог говорил, что нужно уметь прощать и любить друг друга. Я это помню. Единственные слова, которые я запомнил из Библии.
Как жаль, что жить по этим словам я научился слишком поздно.
Я люблю вас. Надеюсь, ваша жизнь сложится лучше, чем моя.
Прощай, Адам. Ты мой самый настоящий друг. Я тебя никогда не забуду.

Твой Людвиг

P.S. Я закончил твой портрет. Стоит на мольберте под тканью. Надеюсь, она тебе понравится, это ведь моя единственная законченная картина».

Я обернулся на Лиз, чувствуя, как по моим щекам катились горькие слёзы сожаления. Ноги подкашивались. Я держался за стол, чтобы не упасть.
– Что там? – он взяла письмо у меня из рук. Прочитала и закрыла рот рукой, чтобы не закричать. По щекам у неё катились такие же горькие слёзы.
– Мы ужасные люди, Лиз, – прошептал я, заключив её в объятия. – Намного ужаснее всех остальных.
– Я знаю, Адам. Надо что-то менять. Нам нужно уехать отсюда. В Нью-Йорк.
– На край света, где нас никто не найдёт, – прошептал я и посмотрел на труп своего лучшего друга, висящий под потолком. Я видел его в последний раз.
Картину мы забрали с собой, даже не посмотрев на неё. Я хотел отложить это на потом, когда мы с Лиз будем в безопасности. Только вот это ощущение уже настолько размытое и нечёткое, что, кажется, будто я уже и забыл, что такое безопасность.
Мы сели на ближайший самолёт и улетели в Америку, как можно дальше от этого проклятого города смерти, над которым уже так давно висела Бездна. Взяли только самое необходимое. Для меня самыми важными вещами были письма Людвига, Лиз и картина. Всё это лежало в багажном отделении, в руках же у меня была лишь «Триумфальная арка». Лиз весь путь спала.
А я так и не мог сомкнуть глаз, пытаясь осознать всё то, что произошло со всеми нами.
В ту ночь, когда мы летели навстречу новой жизни, я впервые за долгое время увидел чистое небо.
Небо, полное звёзд.