Бездна

У больниц всегда крутилось много Жнецов. Эти безжалостные твари неподвижно сидели на окнах, деревьях, крышах корпусов и смотрели в густую пустоту коридоров и палат в надежде на то, что скоро смогут забрать кого-то в Бездну. Я видел их, даже когда уходил из лечебницы, куда отправили Эстер. Одно из чудовищ внимательно смотрело в сторону, откуда доносились её душераздирающие книги, и в тот момент мне вспомнились слова Леви, который предлагал мне стать охотником на этих монстров. Но кто я такой, чтобы вставать против смерти? Господь Бог?
Нет, мне нужно забыть об Эстер. Она не вернётся, никто её не выпустил бы из лечебницы, в ней скоро не останется ничего, что делало эту девушку собой. И пусть она пережила много ужасных вещей, никто не заслуживает быть стёртым с лица земли. Не хотелось мне, чтобы однажды ко мне на порог пришла девушка и сказала лишь своё имя: «Эстер». Тогда я бы впал в ступор и, не зная, что делать, просто захлопнул бы дверь у неё перед самым носом. А она бы осталась стоять. Осунувшаяся. Бледная. Тощая, как трухлявая ветка.
Такой Эстер просто не могло быть. Она либо умрёт, либо окончательно потеряет рассудок и перестанет быть человеком. И я не хотел видеть ни того, ни другого.
Я поймал такси на окраине города, рядом со Старым городом, и поехал к себе. Не зная, что делать дальше и как быть с тем, что я собственноручно заживо отправил человека в могилу, я не понимал, какая жизнь должна быть дальше у меня и моих друзей. Обычная жизнь старых не по годам тусовщиков? Рабочие будни среднего класса? Бедная жизнь ни на что не годных людей?
На самом деле мне ничего и не хотелось. К чёрту всю жизнь и все её сложности. Мне хотелось лишь забыть обо всём, может быть, даже стать кем-то другим, лишь бы больше никогда не вспоминать то, что я натворил за последние несколько месяцев.
Таксист довёз меня до дома за полчаса. Я дал ему на чай и выбежал наружу. Закурил и глянул в ещё чёрное небо без звёзд. Дождя не было, но весна выдавалась довольно морозная. Наступил апрель, а я до сих не видел солнца и не чувствовал его бесстрастного тепла. Грустно.
Я вошёл внутрь. На диване сидела Габриэла. Как обычно.
– Добрый день, Адам, – тихо сказала она и отложила очередную книгу. Встала, отряхнула своё платье с потёртым фартуком поверх. – Вас что-то давно не видно. Где вы были?
– Дела съели, – ответил я и снял пальто, повесив его на руку. – Замотался совсем.
– Какие дела могут быть у такого свободного человека, как вы? – уголки губ Габриэлы дёрнулись, и она вновь плюхнулась на тахту.
– Разные. Выпить, выпить или выпить.
– Похоже, вам было весело.
– Это ещё как сказать, – помотал головой я и сел рядом с женщиной. – Я соскучился по обычной жизни. Иногда рутина помогает освободиться от ненужных мыслей. Когда вот, например, слишком много плохого происходит в жизни, работа помогает отвлечься, особенно, если она в радость.
– Что-то после смерти Нормана работа мне совсем не в радость, – взгляд Габриэлы стал слегка мрачным. Она несколько секунд смотрела в одну точку, казалось, готовясь заплакать в любой момент.
– Всё проходит, – тихо сказал я. – И это пройдёт. Вся жизнь пройдёт, Габриэла, а мы и не заметим. Будем однажды сидеть дома в одиночестве и в одну секунду поймём, что всю жизнь прожили как самые настоящие дураки, как полные придурки: без любви, без друзей, без ярких моментов. Оно вам надо?
– Что вы предлагаете?
– Бросайте эту халупу и езжайте, куда глаза глядят, – ответил я и улыбнулся, глядя ей в глаза. – Ваше место определённо не здесь. Посмотрите, что оно сделало с вами.
– Я и правда чувствую себя как-то... паршиво, когда здесь нахожусь. Может, вы и правы, Адам. Пора что-то менять. Нельзя вечно сидеть в прошлом и вспоминать то, что было.
– Верно, дорогуша, – сказал я. – Я обещаю, что вам станет легче, как только вы смотаетесь отсюда на другой конец света.
– А вам это помогло? – спросила вдруг Габриэла. Вопрос укоризненно повис в воздухе, и я почувствовал, как этого самого воздуха мне вдруг перестало хватать. В горле встал ком, сказать что-то в первые несколько секунд было просто невыполнимой задачей. Наконец, я посмотрел на подругу.
– Честно? – выдавил из себя я.
– Ну, желательно.
– Нисколько, – ответил я, и словно с души спал тяжёлый камень. – Вообще не помогло. Мать с отцом вечно преследуют меня во снах, говорят, как они меня ненавидят и что я вырос ублюдком. Может, они и правы.
– Нет, не говорите чепухи! Какой ублюдок, вы что! – возмутилась женщина. – Вы один из лучших людей, которых я знала. Вы мне очень сильно помогли в трудное время, и я вам очень благодарна за это. Не знаю даже, что я могу для вас сделать.
– Мне пока ничего не нужно, – я пожал плечами и встал. – А вот вам не помешает отдых.
– Я уже поняла. Совсем с катушек съехала с этой работой. Пора в отпуск. Желательно вечный.
– Хороший настрой, – усмехнулся я, начиная подниматься по скрипучей лестнице к себе на этаж.
– Кстати, Адам, – окликнула она меня через пару секунд. Я обернулся и внимательно посмотрел ей в глаза.
– Что?
– Приходила полиция. Искала человека. На вас был похож.
Пальцы невольно сжали перила максимально сильно. Сердце застучало быстрее. Голова немного пошла кругом.
– П-п... полиция? – удивился я, вопросительно нахмурившись. – Что им нужно?
– Без понятия. Они мне свои досье не показывали. Думаю, что-то серьезное. Кажется, убийство. Я слышала, как кто-то из них сказал, что трупы нашли очень далеко отсюда.
– А где, вы не услышали?
– В Старом городе, но это не точно. А вам зачем?
– Да так, просто спрашиваю, – я помотал головой и продолжил своё восхождение.
На втором этаже было пусто. Казалось, с того момента как я не появлялся здесь, все решили съехать куда-нибудь ещё. А, может, они просто спали.
Ключ ловко повернулся в замке и отпер дверь. Внутри было всё по-старому. Как-то... пусто и грязно. Это было то самое логово одинокого алкаша, которому чужды и чувства, и мысли, и трезвый взгляд на мир. Кровать с ржавыми стальными прутьями, не стираные шторы, куча бокалов и пустых бутылок на столах, липкое пятно на полу и треснутый потолок с одинокой лампой – то малое, к чему я так привык.
И тишина. Самым главным в этой комнате была тишина. Нарушалась она только очередной руганью соседей.
– Да я столько лет на тебя потратила, а ты хочешь забрать все деньги и уйти в закат с какой-то малолетней размалёванной шлюхой? – кричала женщина, надрывая глотку.
– Хочу! Потому что ты – сука, каких поискать надо! – вторил ей муж.
– Ах вот оно что! Я теперь сука! А ты не думал, что я стала такой из-за тебя? Как говорится, с кем поведёшься, от того и наберёшься... вот и набралась. Стала сукой, прямо как ты.
– Знаешь, я вот недавно перечитывал моральный кодекс строителя коммунизма, я почему-то сразу тебя вспомнил.
– Почему?
– Потому что ты уже сорок шесть лет строишь из себя непонятно что! Хочешь богатства и роскоши. Дорогих машин и бриллиантов. А сама сидишь на месте и делаешь вид, что никому ничего не должна. Мы семья, Нэлли, семья! Мы должны работать сообща.
– Ну а что я поделаю, если я не создана для работы?
– А это уже, дорогая моя, не мои проблемы. Делай со всем этим дерьмом, что хочешь, а я сваливаю. Как ты уже сказала, с малолетней размалёванной шлюхой.
Я услышал грохот двери. Громкий топот сапог.
За стеной теперь слышался плач.
Я достал из-под кровати пустые бутылки из-под виски, которое брал ещё очень давно, отыскал наполовину целую бутыль. Откупорил, нашёл почти чистый стакан на столе, налил. Выпил. Ещё налил. Пить не стал, поставил на грязный подоконник, заваленный старыми письмами от Людвига и Элизабет.
Кстати, подумал я, где они? Ни слуху ни духу с тех пор, как я остался один с Эстер в госпитале. Словно сквозь землю провалились. Я спустился вниз и набрал номер Людвига. Нет ответа.
– Всё хорошо? – спросила меня Габриэла. Она вертела в руках старую вазу из-под цветов, покрашенную в уже потрескавшуюся алую краску.
Видимо, мой взгляд говорил о многом.
– Да, всё отлично, – ответил я и вновь поднялся к себе. Собрал грязные вещи, положил на не заправленную кровать. Взял все стаканы, помыл в общей ванной, погружённой в сумрак одной-единственной лампочки, болтающейся под потолком.  Положил пустые бутылки в какую-то тряпичную сумку, остальные оставил на столе, рядом с письмами. Вдруг пригодится, подумал я и пошёл на помойку, чтобы выкинуть мусор. Вышел на заметно потеплевший воздух, приятный ветерок ласкал лицо. Небо по-прежнему было стальным. Где-то вверху слышались громовые раскаты – с каждым днём всё громче и дольше. Бездна приближалась, теперь я чувствовал её огромное, безграничное тело над всем городом. Давление. Безысходность. Холодный дождь по утрам, размывающий грязь и ещё не везде растаявший снег.
Рядом с мусорным баком я заметил мёртвую кошку. Она лежала так расслабленно и беспомощно. Мне было её жаль, я был больше чем уверен, что она не заслужила такой безрадостной кончины. Хотя... зачем я оправдываю чью-то смерть? Это так глупо, ведь я и сам не чист на руку. Столько людей умерло по моей вине, столько крови пролито радо того, чтобы такой ублюдок, как я, продолжал жить. В один момент мне стало ужасно противно смотреть на вывалившиеся внутренности животного, и я отвернулся, поплёлся обратно.
Вернувшись обратно в пансион, я вновь позвонил Людвигу. Сначала длинные гудки, потом молчание, снова длинные гудки. Это напрягало, мне становилось неуютно, и даже холл, в котором стоял, показался мне донельзя чужим.
Наконец, я услышал усталое «алло».
– Людвиг? – сказал я. – Где ты и почему трубку не берёшь?
– Чего? А, ты об этом, – ответил он таким тоном, словно не понимал, о чём я. – Прости, Адам, не смог вернуться. Не смог больше ждать и смотреть на то, как Эстер медленно сходит с ума. Она же сошла... так ведь?
Я молчал. Не хотел говорить правду.
– Адам? Ответь.
– Да, – выдавил из себя я. Тяжело было говорить, но на то она и создана – чтобы делать людям больно.
– Совсем плоха стала?
– Почти.
– В каком смысле?
– Она была нормальная, Людвиг. Но... – я на пару мгновений замялся, взглянул вокруг, оглянулся назад. Увидел, как почти неслышно в свою старую каморку пробирается Габриэла, держащая в руке ту самую вазу.
– Говори, – сказал мой друг.
– Что-то было не так. Врач сказал, что это посттравматический синдром. Не знаю, что это, но звучит серьёзно. Не мог же я её насильно держать в больнице.
– Мог. Ты мог бы сказать, что она не нуждается в лечении.
– Врач бы и сам всё увидел. Рано или поздно.
– Она же была нормальная! – чуть раздражённо сказал Людвиг. – Ты сам мне сказал.
– Да, была. Но ей была нужна помощь, – сказал я тихо и неуверенно и сам удивился своим словам. Это всё была наглая ложь.
– Наша помощь, Адам. Мы могли помочь ей.
– Один раз уже помогли. Даже два. И что из этого вышло?
– Не надо. Хватит.
– Ты не хочешь вспоминать? – неожиданно язвительным тоном заметил я. И откуда во мне вся эта желчь?
– Заткнись, Адам. Это ты выстрелил в того придурка, не я.
– Я тебя и не виню. Я виню себя.
– Правильно делаешь.
Я на несколько секунд замолчал. Не знал, что на это ответить. По сути, Людвиг был прав – это ведь я нажал на спусковой крючок, отправил того адепта КХОКЛ на тот свет, но... но я ведь спасал Эстер. Да, я снова оправдывался перед самим собой. Как порой иногда бывает сложно заслужить прощения от других, но ещё сложнее – от самого себя.
– Адам, – тихо сказал Людвиг сквозь шорох телефонных линий. – Ты здесь?
– Здесь, – тихо ответил я.
– Всё хорошо?
– Нет, – сказал я, понимая, как же на самом деле убога моя жизнь. – Никогда не было хорошо. Хочу выпить чего-нибудь.
– Приходи, у меня есть отличный бренди. Недавно купил.
– А деньги откуда?
– С прошлого аукциона остались.
– Где Дэни и Элизабет? Ты их не видел?
– Элизабет была у Дэни, но самого его она тоже не видела. Говорит, что пропал неделю назад и больше не объявлялся.
– Думаешь, сбежал?
– Возможно. Может, загремел в тюрьму. Хреново, если это правда.
Я ответил на это слабое «угу».
– Короче, приезжай. Я тебя жду.
– Ладно, буду через полчаса.
Так и случилось. Через полчаса я был у него дома в окружении запаха формальдегида, растворителей для краски и целой кучей давно не использовавшихся инструментов. Казалось, Людвиг совсем забросил мою картину, но стоило мне заикнуться об этом, как он тут же осадил меня, сказав, что он медленно, но верно заканчивает её. Я не стал спрашивать дальше, не хотелось портить самому себе сюрприз.
На самом деле, я чувствовал, как мне надоела такая жизнь. Обыкновенный алкоголик с приступами необоснованного гнева, бесполезный человек, не умеющий более ничего кроме питья виски на скорость и курения в подворотнях. Ах да, ещё с проститутками мог по-дружески поговорить. Стоило мне задуматься о том, как я живу, так мне тут же захотелось выпить. Поганая жизнь, поганые проблемы, погнанные люди вокруг. Да и сам я поганый, чего уж скрывать.
Я посмеялся у себя в голове. Неужели это то, к чему я так стремился? Неужели бросил свой дом, где росли мои мать и отец, где прошло всё моё детство и юношество, где я научился многому и даже пару раз сбежал от Жнецов? И ради чего... ради бесконечных попоек по ночам, а по утрам –  отличных видов на лужи талого дерьма под ногами, угрюмые лица и запах перегара, идущий от пальто и, наверное, из самых глубин моей пропитой души.
И всё же уйти я не мог. Люди, к которым я так сильно привязался, медленно убивали меня изнутри – что словами, что поступками, – но я не сдавался, пытался делать вид, что так быть и должно. А, подумаешь! Всего лишь период в жизни, переживём! Наверное, каждый так думал и в конце концов оказывался у разбитого корыта с кучей долгов, с нелюбимой женой и детьми, которых ты терпеть не можешь, работая на нелюбимой работе, общаясь с людьми, которых ты ненавидишь всем сердцем. Сколько людей было погублено одной простой фразой «потом всё изменится»! И сколько ещё погибнет.
И я очень надеялся, что не стану одним из них. Не хочу умирать в нищете. Не хочу умирать безвестным.
Просто не хочу умирать.