Бездна

Она не погибла. В самый подходящий момент, в стоках канализации открылись шлюзы, и в этот огромный купол хлынула вода: грязная, полная смрада низменных потребностей человека. Я чувствовал, как огромный каменный сборщик отходов наполнялся обыкновенным страхом, болью, гниением и мертвенной скукой.
Вода потушила огонь. Эстер осталась жива.
Через двадцать минут её везли в машине «скорой» на всех порах, через огромное сияющее пятно города на берегу моря. Я и Людвиг поехали вместе с врачами, чтобы быть рядом, когда она проснётся.
Выглядела она просто ужасно – так ужасно, что мы с Людвигом только могли изредка переглядываться и видеть друг у друга в глазах ледяной ужас. Половина лица превратилась в горелое чёрно-красное пятно, вся левая часть тела превратилась в то же самое огненное месиво. Страшно было смотреть на такое, но ещё противнее был запах, стоящий в машине: запах смерти, исходящий от живого человека.
В больнице она пролежала в реанимации где-то с неделю. Всё это время мы с Людвигом ходили, ждали, метались по коридорам, словно призраки потерянного времени. Я хотел было выпить, но потом узнал, что на территории больницы №6, что находилась возле целого небольшого медицинского городка с кучей корпусов, отделений, большого личного парка для прогулки больных, нельзя было проносить алкоголь. Пришлось ждать в трезвости, а для меня это было особенно тяжело.
Уже на третьи сутки мои мышцы дёргались при каждом упоминании спирта. Это было действительно страшно. Казалось, в один день я ворвусь в процедурный кабинет, и пока медсестра будет делать кому-нибудь укол, я заберу все запасы спирта и скроюсь в пустоте. Но я старался отгонять от себя эти мысли: не хватало мне ещё слечь в больницу с алкогольной комой или чем-то в этом роде.
Людвигу было немного спокойнее. Он не был так зависим от алкоголя или сигарет, как, например, я. Он просто сидел сначала в коридоре, а затем и в специально выделенной для нас палате, рисовал в маленькой тетради, делал наброски частей тела. По крайней мере, этим он занимался по его словам. Однако я не верил. Что-то было в его глазах... страх. Страх перед прошлым, которое потерялось в дыму и крови.
Я вспомнил, как стрелял в адепта того странного культа. Кто он такой? Хотя нет, всё это к чёртовой матери никому не нужно. Главным вопросом для меня оставалось, почему я всё-таки нажал на курок? Неужели скрытая ярость вновь просыпалась во мне и начинала брать надо мной контроль? Мои руки дрожали, когда держали ружьё, а лицо болело от постоянного напряжения. Тогда мне казалось, что ещё секунда, и я убью всех, кто находился в радиусе пяти метров. Но почему-то выстрелил только в него.
Мне надоело кровопролитие. Я никогда так не жил и не хотел жить. Мать меня учила тому, что везде можно договориться, да, но чем дольше я жил, тем больше убеждался, что этот метод работает не всегда. Далеко не всегда. Некоторые просто не понимали язык слов – только язык силы, грубый и жёсткий.
Мне было неприятно разговаривать на этом страшном языке с теми, кто другого не понимал, но приходилось. Я делал это, чтобы выжить.
А что теперь? Разве была необходимость убивать того мужчину? Скорее всего, нет, и все вокруг это знали.
Мы все решили никому не рассказывать о случившимся в катакомбах. Нечего простым людям, а уж тем более полицейским, знать о горящих заживо людях.
В день, когда Эстер очнулась, Людвиг уехал, оставив меня одного. Сказал, что у него аукцион на другом конце города и ему совершенно необходимо там быть. Похоже, что-то действительно важное должно было случиться, и я не стал его останавливать.
– Скажи ей, что я вернусь вечером, – тихо сказал друг, надевая пальто. В его глазах чернело то ли сожаление, то ли страх. – Пусть не обижается на меня. Я не хочу, чтобы она меня ненавидела.
Я лишь кивнул, и он вышел из палаты, забрав с собой все свои вещи.
Уже через два часа, когда солнце тихо выползло из-за крыш невысоких домов и облака на небе стали похожие на тонкую паутинку, на свободную кровать ко мне привезли на каталке старичка с перебинтованными руками. На лице у него я сразу заметил странную отрешённость. Хотя и внешность его была не особо внушающей доверия: красный нос картошкой, маленькие хитрые глаза, полулысая голова. От него шло странное притяжение и отторжение. Странное чувство.
Он со мной не разговаривал, а первым начинать разговор мне было как-то неудобно. Мужчина то ходил по комнате даже не смотря на то, что врач ему запретил, то смотрел в большое окно на шумную дорогу, скрытую мёртвыми деревьями, что высились на территории госпиталя, то открывал старый потрёпанный томик и принимался читать. Мне в такие моменты было особенно неуютно, ибо я всё это время просто лежал и время от времени ходил к дверям палаты Эстер, где та лежала. Внутрь меня, понятное дело, не пускали – врачи не хотели, чтобы она лишний раз волновалась.
Когда солнце начинало заходить за горизонт, оставив комнату утопать в полутьме, рвущейся от напора оранжевого света придорожных фонарей и вывесок старых бистро и баров, мужчина в очередной раз отложил книгу и достал из-под кровати небольшой чемодан, который ему помог принести медбрат. Открыл его и, легко вытащив оттуда керосиновый фонарь, зажёг его.
– Что? – пожал плечами мужчина, и я впервые услышал его звонкий бас: приятный и бархатистый. – Не люблю электрический свет, от него глаза болят.
– Понимаю, – ответил я, хоть и не совсем понимал, что плохого в искусственном освещении. – Как вам разрешили пронести её с собой?
– Да никак. Просто пронёс в чемодане. Вахтёры глупые сидят.
Я усмехнулся:
– А вы, я смотрю, тот ещё аферист.
– Ну, это громко сказано, но кое-что могу. Не впервой.
– Зачем вообще это нужно?
– На войне мне это спасало жизнь, и не раз, и не два, – вздохнул мужчина и, чиркнув спичкой, зажёг лампу, поставил на тумбу. – Не думай, что я ни на что не годный старик. У меня вся жизнь – война.
– Видать, сильно досталось, – сказал я и встал возле окна. – Или нет?
– Когда как. Пару раз контузило, но я не свихнулся как мои друзья. Они-то теперь все по психушкам сидят. Не смогли переварить то, что случилось.
Он на пару секунд замолчал.
– А те, кто не сошли с ума, сейчас по могилам лежат.
Повисла страшная, тяжёлая тишина. Я не мог сказать ни слова – настолько тяжело это было слушать. В глазах старика я всё время видел горечь поражения и сожаление о зря потерянных на войне годах.
– Выпить бы, – вздохнул я.
– Верно. Но тут с этим строго, – ответил старик. – Как тебя звать-то?
– Адам.
– Густав.
– Давно я не слышал этого имени, – сказал я. – Такое ощущение будто немцы вымерли.
– Нет, просто все решили уехать из страны. Зря они так. Но не нам их судить. Я бы вообще предпочёл умереть. Мне надоела такая жизнь. Последние три года только и делаю, что хожу по больницам.
Густав грустно посмеялся.
– Врачам, наверное, уже надоело вытаскивать меня с того света. Помню, Генрих Гейне сказал: «Спать — хорошо, умереть — ещё лучше, а лучше всего — не родиться вообще». Иногда я думаю так же. Хреновая жизнь и такая же хреновая смерть – это про меня.
– Откуда вы знаете Гейне? – поинтересовался я.
– Преподавал в университете. Ещё до войны. Немецкая литература.
– Люблю книги, – ответил я. – Только вот времени нет их читать.
– Так говорят обычно те, кто вечно ищет себе оправдания.
– А я всю жизнь так делаю, – я горько усмехнулся.
Мы сидели с ним всю ночь. Густав умудрился уговорить одну из медсестёр принести нам чаю, мы сдвинули кровати и практически до рассвета вслух читали его старую потрёпанную книгу. Это оказался Франц Кафка, «Процесс». Я был удивлён, насколько интересной может быть книга о судебных тяжбах, поэтому был увлечён чтением с головой. Голос Густава успокаивал и создавал странное, давно забытое ощущение безопасности, и больше всего на свете в ту ночь мне хотелось, чтобы она никогда не заканчивалась. Старая керосиновая лампа вырывала из тьмы наши кровати и желтоватые листы книги, пламя изредка подрагивало, грозясь потухнуть, но в комнате по-прежнему царило тепло, исходящее изнутри – в самом помещении было очень холодно, ибо как мне сказал один из врачей, отопление у них отключили ввиду нехватки средств на содержание госпиталя.
Та ночь осталась в моей памяти навсегда. Слишком уж она отличалась от того, к чему я так привык за последние несколько месяцев. Бесконечные вечеринки, незнакомые люди, море алкоголя и дымовые облака – вот какой была вся моя новая жизнь. Только вот я подумал, что жизнь, в которой нет место самосовершенствованию, мне нисколько не нужна. Ни водка, ни «Кэмэл», ни люди, к которым я так сильно привязался, не могли бы заменить мне обыкновенного человеческого счастья.
Раньше я думал, что самопознание происходит через саморазрушение, но чем больше времени я жил по этому принципу, тем больше осознавал, что я только и делаю, что разрушаю себя – осознанно и самозабвенно.
Перед самым рассветом, когда небо ещё было чёрным в своём зените и звёзды не блестели в ночной глубине, а солнце только-только выбрасывало свои первые лучи на востоке, начиная постепенно освещать этот мир, мы уснули.
Разбудил меня врач. Он смотрел на меня вопросительно, даже немного с осуждением.
– Что? Что случилось? – спросил я, бросив взгляд на свои наручные часы. Полвосьмого утра. Чёрт.
– Эстер пришла в себя. Сказала, что хочет видеть кого-нибудь из своих друзей.
– Идём, – сказал я, натягивая штаны. Врач бросал взгляд то на меня, то на Густава. Когда мы вышли из палаты, он хотел было что-то спросить но постеснялся. Я понял, что он хотел.
– Нет, мы не спали, – выпалил я. Врач вдруг стыдливо отвёл глаза, щёки его налились краской.
– Да нет... вы что... это ваше дело... – неуверенно прошептал врач. – Не могу вас судить.
– Никто никого не может судить. Такая вот правда.
– Хорошая у вас правда, – улыбнулся врач и остановился возле палаты Эстер. – Проходите. Она ещё очень слаба, так что лучше не заставляйте её вспоминать то, что случилось.
– Ладно, – я пожал плечами и вошёл.
В палате было тихо и пусто. Кровать в ней была одна-единственная, и на ней лежала ослабевшая, ужасающая Эстер. Половина её лица обгорела и стала похожа на изодранную в клочья ткань. Виднелись красные кровоподтёки, руки и ноги в местах, где её прибивали к кресту, перебинтованы, но и сквозь белую ткань просачивалась кровь.
Стоило двери за мной захлопнуться, как она тут же открыла глаза. Посмотрела на меня и что-то прошептала, настолько тихо, что я даже не услышал ни слова.
– Эстер, – я приставил маленький стул к кровати. Сел, посмотрел на неё. – Как ты?
– А по мне не видно? – хрипло спросила она. – Я уродина, инвалид. Как я могу себя чувствовать, Адам?
– Понимаю.
– Нет, не понимаешь. Моя жизнь пошла псу под хвост.
– Ничего никуда не пошло. Ты поправишься и будешь жить как прежде.
– Как прежде я больше жить не хочу. К чёрту такую жизнь. И зачем я только связалась с этими уродами?
– Ты про КХОКЛ? – спросил я.
– Да, про них. Не знаю, зачем я это сделала.
– Кто они вообще такие? Это что, какая-то секта?
– Что-то типа того, – вздохнула Эстер. – Клуб Хорошего Отношения К Лошадям. Фанаты Маяковского. Только более отвратительные.
– И зачем тебе это было нужно?
– Они предлагали мне очищение. Я... я хотела забыть всё, что произошло со мной, стать другим человеком, но...
– Но?..
– Но когда их странные обряды очищения стали походить на жертвоприношения, я решила уйти. И вот, что из этого вышло. Чуть не распяли меня на чёртовом кресте и подожгли. Хорошо, что я почти сразу потеряла сознание. Хотя бы не так больно.
– Всё будет хорошо, Эстер. Поверь мне, – тихо сказал я и аккуратно положил ей руку на плечо. Эстер взвизгнула.
– У меня ожоги. Не клади руки.
– Хорошо.
– Я не могу уже ни во что верить, – через пару секунд молчания ответила она. – Вы меня спасли, и я подумала, что всё позади, что вся жизнь теперь передо мной. Но нет. Я опять наступила на те же грабли и стала рабом каких-то уродов.
– Но теперь всё точно позади. Жизнь наладится.
– Ничего уже не наладится, – выдавила из себя Эстер. На уголках её глаз появились слёзы. – Уходи, Адам. Не хочу, чтобы ты видел меня такой... такой страшной уродиной.
– Никуда я не пойду. Ты мой друг, Эстер, и я...
– Уходи, прошу.
– Нет.
– Уходи! – громко вскрикнула она, и слёзы градом покатились по её обгоревшим щекам.
Когда я выходил из палаты, она ещё долго вслед мне кричала: «Уходи! Оставь меня!».
Врач, что сопровождал меня до её палаты, подошёл ко мне.
– Ну, как дела? – спросил он.
– Выглядит она неважно. Да и ведёт себя тоже. Не знаю, что с ней.
– У неё душевная травма. Понятное дело, она будет вести себя странно, – пожал плечами доктор и посмотрел в свой старенький планшет с кучей листков. – Она плакала?
– Угу.
– Направим к ней психотерапевта. Не поможет, отправим на лечение.
– Думаете, она сходит с ума?
– Боюсь, что да.
– Вы ей не скажете, что отправите на лечение?
– Нет, нельзя, чтобы она чувствовала себя в опасности.
Так оно и оказалось. Психотерапевт поставил ей диагноз – посттравматический синдром. Через два месяца упорного лечения и восстановления после травмы, её направили в городскую психическую лечебницу на окраине города. Эстер попросила, чтобы я сопроводил её туда.
Мы ехали по улицам ничего не подозревающего города, я держал практически ледяную руку своей подруги, она смотрела на меня, и слёзы бесшумно катились по её щекам.
– Куда мы едем? – тихо спросила она. Один из врачей, что сидел напротив, бросил на меня заинтересованный взгляд.
– Тебя переводят в другой корпус. Там есть всё, что нужно, чтобы помочь тебе восстановиться.
– Ты будешь рядом? – прошептала она.
– Постараюсь.
Когда нас разлучили, Эстер кричала. В её взгляде я видел просачивающееся из глубин сознания безумие. Она сходила с ума прямо у меня на глазах. Сердце моё невольно сжималось, руки сжимались кулаки. Чувство вины медленно разъедало меня, мне было стыдно за то, что я так подло поступил с ней. Хотелось растолкать санитаров и забрать Эстер у них, ибо я знал, что люди, которые туда попадают, обычно не возвращаются.
Тяжёлые ворота лечебницы захлопнулись. А я всё ещё слышал её душераздирающий крик.