Бездна

Я обещал себе никому не рассказывать, что случилось в Старом городе. Слишком уж это шокирующе и неожиданно для всех остальных. Чего греха таить, я ещё и не хотел упасть в глазах своих друзей, ибо их мнение обо мне значило довольно много. Такая вот она, эта привязанность к людям.
На той вечеринке, откуда я ушёл прогуляться, ничего не изменилось, только Элизабет и Дэни куда-то ушли, Людвиг сказал, что в магазин. Сам он испарился с Эстер, и я остался один наедине со странными друзьями Дэни, которые только и делали, что слушали громкую музыку, пили водку и кричали какие-то стихи на незнакомом мне языке. Однако чем больше я сидел в их окружении, тем больше проникался этой атмосферой расслабленности. Каждый из них явно старался ни о чем не думать, но на их лицах то и дело проскакивало выражение некой озабоченности. В конце концов я не выдержал и присоединился к ним, надеясь, что и я обо всём забуду хотя бы на эту ночь. А на следующий день всё, что произошло, будет казаться мне лишь кошмарным сном. Сном, который будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.
С этими людьми мне даже не нужно было говорить с помощью языка. Мы понимали друг друга без слов – совершенно странное ощущение. Вроде бы я не знал, о чём они говорили, но в то же время понимал, что тема куда более возвышенная, чем обсуждение кто с кем спал и у кого сколько было девушек за последний месяц.
Потом, в один момент, когда на улице уже стемнело, а дождь с новой силой начал обливать землю, вымывая всю дрянь из неё, ко мне подвинулся мужчина, выглядел он чуть старше меня. Высокий лоб, нос картошкой, большие карие глаза. Самое запоминающееся в его образе был огромный шрам через всю щёку, казалось, что это ещё не до конца зажившая рана.
Он несколько секунд посмотрел на меня, потом налил себе водки, чокнулся со мной и выпил. И всё без единого слова.
Мужчина (у себя в голове я звал его Шрам) начал говорить со мной на ломаном немецком:
– Я не знать тебя, но ты мне понравиться. Давно здесь?
– Уже несколько месяцев хожу с Дэни. Ты его знаешь?
– Он есть мой друг.
– А кто твои друзья?
– Из Союза. Приехать в гости.
– Странно. Вы коммунисты? – спросил я и призадумался. Осмотрел всех присутствующих. Выглядели они как обычные люди, ничем не отличающиеся от нас, немцев, и всё, что мне в детстве вбивали в голову про СССР и коммунизм, про то, какой он плохой и как эти люди ужасны по своей природе, что они жестоки и коварны и сделают всё, чтобы добиться своей цели – эти слова матери и отца, учителей в школе и обычных соседей казались мне полной чушью. Плохо о человеке могут говорить только те, кто не знает его. Да и не важно, какой идеологии он придерживается – главное, чтобы душа была и сердце доброе, а остальное – уже мелочи.
– Как ты познакомился с Дэни? – спросил я наконец после затянувшегося молчания.
– Я приехать сюда с заданием. Но встретил Дэни и теперь остаться здесь уже довольно долго, потому что мне понравиться в Германии.
– Что за задание? Ты работал в КГБ?
– Да. Не люблю вспоминать то время. Там быть жестокость и несвобода.
– Значит, все сказки о том, что люди у вас жестокие – правда? – спросил я, опрокидывая очередную рюмку с водкой. Тот опрокинул вслед за мной. – Мне никогда не хотелось верить в то, что говорили о коммунистах.
– Здесь лучше. Поверь мне. Но и хорошего тоже много, но не сказать, что коммунизм лучше капитализма. Я не хотеть вспоминать.
Мы на несколько минут замолчали. Даже несмотря на то, сколько я выпил за последний час, мысли об убийстве двух человек не покидали мою голову. Меня мучила мысль о том, что я позволил Линде умереть так глупо и медленно, что я убил Тима собственными руками. Чувствовал себя плохим человеком. Но один поступок не может характеризовать человека полностью, так людей не судят. Нужно прожить с ним много времени прежде чем ты поймёшь, какой он на самом деле, иначе просто никак.
Так я и смотрел на Шрама. Выглядел он, несмотря на шрам и грубые черты лица довольно безобидно, да и голос его оказался приятным на слух. Ну не мог я сказать, что он угроза для меня или для кого бы то ни было ещё. Только для тех, кто угрожает ему.
– Ты когда-нибудь убивал? – вдруг вырвалось у меня, пока я, не отрываясь, смотрел в одну точку где-то за окном, где с грохотом лился дождь и бушевал громы и молнии.
– Убивал, – ответил он мне словно эхо. Его взгляд помрачнел.
– Тебе это нравилось?
– Нет. Совсем не нравилось. Мои руки в крови с того момента, как я уйти в спецслужбу. Они угрожали мне. Говорить, что убьют всю семью, если не буду выполнять указания. Так и случилось.
– Они убили...
– Да, убили. И жену, и детей. Забрать их в одну ночь, и больше я их не видеть. С тех пор один, никого не могу найти. Всё время моя Лида перед глазами.
– А тебя-то как зовут? – спросил я.
– У нас нет имён. Только позывные. Настоящее забыл очень давно. Уже двадцать лет прошло.
– Вот дерьмо, – выругался я. – Понимаю, почему ты сбежал.
– Не я один такой. Все здесь так сделать. Все сбежать и остаться здесь навсегда. Надеюсь, что навсегда.
– Всё у вас будет хорошо. Здесь вы в безопасности. – Они постоянно присылать шпионов за нами. Не знаю, когда и где они могут появиться.
Через пять минут мы вышли на старый балкон и закурили. Он курил странные сигареты с названием «Беломорканал». Шрам сказал, что привёз их со своей Родины. Я попросил одну на пробу и, вдохнув дым в первый раз, чуть не умер. Они были такие крепкие, что горло обжигало, чуть ли слёзы на глазах не выступали.
Шрам посмеялся.
– Молод ты ещё для такого, – сказал он практически без русского акцента. – Кури свои. Для меня они лёгкие.
– Как скажешь, – ответил я, пытаясь прокашляться. Достал свой старенький портсигар, всунул между зубов привычный «Кэмэл», поджёг. Так-то лучше.
Когда мы вернулись в гостиную, внутри уже сидели Дэни и Элизабет. Они о чём-то негромко разговаривали, но, заметив нас, улыбнулись и подозвали к себе.
– Уже познакомились? – весело спросил Дэни, допивая свой бокал с белым вином.
– Ага, можно и так сказать, – ответил я, и мы оба сели рядом. Я взглянул на Элизабет. Взгляд у неё был слегка затуманенный, на лице от уха до уха расплылась широченная улыбка. Казалось, она была в другом мире, где-то за гранью нашего восприятия.
– Что с ней? – я кивнул в сторону подруги.
– Искру приняла. Сказала, что в прошлый раз ей очень понравилось, ну я и решил дать ещё.
– Не злоупотребляй этим, понял?
– Понял. Я и не хотел как-то.
– И всё равно дал ей таблетку.
– Это её право, – пожал плечами Дэни и налил себе ещё вина. – Если не буду давать я, она будет искать других. А у других я бы брать не советовал.
– Лучше вообще отучи её от Искр. Иначе она скоро загнётся.
– Нет от этих таблеток привыкания. Тут можешь быть спокоен.
– Да я максимально спокоен! – прикрикнул я.
Дэни смотрел на меня с широко раскрытыми глазами, полными неясного страха. Он, да и вся Вселенная на мгновение застыла, я почувствовал как ветер времени пронёсся по комнате, унося за собой затхлое прошлое и оставляя мимолётное настоящее. Затем всё резко вернулось в норму.
– Пусть она решает сама, что ей делать, – наконец спокойно ответил Дэни. – Никто никому ничего не должен.
Эти слова словно ржавый гвоздь застряли в моей голове. Неужели... неужели она поделилась с ним этими священными словами? Ревность начинала разъедать меня, и мне в ту же секунду показалось будто я медленно умираю.
Хотя все мы умирали. Всегда умирали и старались этого не замечать. Общество ходячих трупов. Смешно.
В гостиную ворвался Людвиг. Его лицо было красным от напряжения, дыхание сбилось, он сильно хрипел. Во взгляде читался ужас.
– Никто Эстер не видел? – спросил он, переводя дыхание.
– Нет, она не приходила, – ответил я.
Дэни помотал головой:
– Мы с Лиз только вернулись, её не видели. Где вы были?
– Гуляли по городу. Я отошёл в магазин, чтобы купить... воды, – он как будто на мгновение забыл, что хотел сказать. – Да, воды купить. Возвращаюсь на ту лавочку. Её нет! Я весь парк обошёл. Два раза! Как сквозь землю!
– Так, успокойся, – серьезно сказал я. – Сядь, расскажи, где ты видел её в последний раз.
– В парке, – выдохнул Людвиг и опустился на диван рядом со Шрамом. Он недоумевающе смотрел на друга.
– Помню, что она вечно смотрела в сторону восточных ворот. Не знаю, почему, как, зачем, но мне кажется, это как-то связано с её пропажей.
– Ты так думаешь?
– Отчего-то я больше чем уверен, что так и есть.
– Нужно ехать, – Дэни встал с дивана.
– Мы ведь даже не знаем, где искать, – сказала Элизабет и встала вслед за ним.
– Людвиг сказал, что возле восточных ворот у парка. Это уже что-то. С остальным разберёмся. Пошли.
Он задвигался к двери, я отчего-то продолжал сидеть на месте.
– Хэй, ты идёшь? – спросил меня Людвиг, положив руку мне на плечо.
– Да, да, пойдём, – я кивнул и пошёл вслед за ними.
Мы спустились вниз и сели в «Фольксваген» Дэни. Он нажал на педаль газа, машина взревела и понеслась вперёд, к парку и странным событиями, которые почему-то произошли именно с нами.

Этот парк был просто неприлично огромен. Мы приехали туда, когда дождь уже заканчивался, теперь по крыше автомобиля стучала лишь мелкая божья капель. Небо расцвело, но по-прежнему оставалось мрачным и угрожающе пустым. Ни звёзд, ни облаков – чернота, да и только.
Мы решили разделиться. Я пошёл с Элизабет, Дэни с Людвигом, Шрам остался в машине в качестве наблюдателя – вдруг Эстер появится где-то на горизонте? Так мы и порешили, разошлись в разные стороны.
Я шёл сквозь глубокие мутные лужи, распластавшиеся по довольно ровной широкой тропинке, со всех сторон закрытой практически непролазным лесом. Элизабет шла рядом со мной, молчала. Мне было неловко.
– Что у вас с Дэни? – спросил я, чтобы хоть как-то разбавить обстановку. Но только спустя пару секунд я понял, что этим вопросом я создал ещё большее напряжение.
– Ничего, Адам, – спокойно, даже равнодушно ответила Лиз. Её взгляд не выражал никаких эмоций. Совсем. Абсолютно.
На самом деле я так скучал по старой Лиз. Так хотел увидеть её той самой девочкой, бегающей по школьным коридорам, смеющейся над глупыми шутками, величественной и рассудительной во время наших прогулок по старому пляжу и такой беззаботной во время подростковых вечеринок. Это была действительно она, настоящая Элизабет, которую я знал всё своё детство. Я так скучал по её словам, которые давали мне силы жить, по шуткам, которые заставляли улыбаться даже в самые мрачные дни, по взгляду, полному дружеской любви, которой я никогда до этого не испытывал.
А теперь я видел в её глазах лишь пустоту. Равнодушие стало основным оружием тех, кому плевать на весь этот мир. Лиз независима, беспощадна в своих словах, она ничья, не принадлежит никому. Это меня в ней привлекало, наряду со всеми остальными прекрасными качествами.
Но теперь всего этого нет. Всё это кануло в Бездну.
– Уверена, что ничего? Мне казалось, вы опять сблизились, – сказал я, смотря ей прямо в глаза. Она отводила взгляд, пытаясь разглядывать проплывающие мимо клумбы цветов. – Очень сблизились.
– И что? И что, Адам? – казалось, этот диалог начинал её раздражать. – Я имею право делать, что хочу. Не должна отчитываться ни перед кем, мне нечего показывать и доказывать, что я хороший человек.
Я молчал, знал, что ей нужно выговориться.
– Я плохой человек, – Лиз вдруг остановилась, на её глазах выступили яркие бриллианты слёз. Моё сердце оттаяло. Повернулась ко мне. – Я плохой человек!
– Нет, это не так, – помотал головой я и крепко обнял её. Так мы и стояли посреди дороги, не зная, что делать. – Ты просто потерялась. Просто тебе нужен тот, кто направит туда, куда нужно. Вот и всё.
– Я уже поверила одному такому провидцу, – Лиз прищурилась и поджала губы. – И что в итоге? Я жру таблетки в компании коммунистов-дезертиров. Я напиваюсь до потери сознания. Я грублю всем и каждому. Это ведь не я, Адам.
– Все мы совершаем ошибки, Лиз. Это нормально, – я улыбнулся, легко держа её за плечи. Она была готова расплакаться, но ещё держалась.
– Мы все – люди, – продолжал я, – и каждому из нас не чужды настоящие человеческие чувства. Глубокие, нежные, грубые, равнодушные – видишь, кто мы на самом деле? Человек – это бомба эмоций. Нам нечего терять, кроме чувств к другим людям, ничего больше не останется, если ты потеряешь способность любить кого-то. А ты, Лиз, просто делаешь вид, будто тебе плевать на всех людей на планете. Но это не так. Ты не такая.
– Неправда, – Лиз сомкнула руки на груди и отвернулась, не смотря мне в глаза.
– Правда. Ты любишь людей.
– Нет.
– Хватит отрицать очевидное, – продолжал я. В тот момент я казался сам себе ужасным диктатором, который медленно, но верно терроризирует свою жертву, потроша её внутренний мир. На душе вдруг стало паршиво.
– Да кто ты вообще такой, чтобы судить обо мне? – вдруг резко бросила Элизабет. Сердце моё пропустило удар.
– Я твой друг. По крайней мере, я так думал до этого момента.
Лиз ничего не ответила. Просто пошла дальше, делая вид, что не заметила последней моей фразы. Я пошёл за ней, надеясь, что никто из нас больше не начнёт разговор.
Я чувствовал себя просто отвратительно. Это было так глупо и так самоуверенно – учить Лиз жизни. Ведь знал, что она и сама справится, что она независима и сильна. И всё равно пытался её чему-то учить. Хотя, наверное, это она должна дать мне пару уроков выживания в этом суровом мире.
Мы шли молча. Потом вдруг Лиз повернулась ко мне и, не сбавляя шаг, раскрыла было рот, чтобы что-то сказать, но всего лишь прочистила горло. Она поворачивалась ко мне так несколько раз, пока наконец ей это не надоело.
– Ты мой друг, Адам, – серьёзно прошептала Лиз. – Никогда не сомневайся в этом. Я бы никогда не бросила тебя. Но знаешь, что ещё более странно, чем твои слова сейчас?
Я помотал головой.
– Странно, что ты ревнуешь меня к другим людям. Мы все свободны делать, что хотим. Никто нам не указ, кроме родителей, конечно, и я тебе уже столько раз говорила, что никто никому не принадлежит, что нельзя держать людей на коротком поводке только потому, что это нравится именно тебе. Ты ведь помнишь эти разговоры? По глазам вижу, что помнишь, – она ехидно ухмыльнулась. Она ведь была действительно права – наши разговоры я никогда не забывал.
– Так почему ты делаешь в точности да наоборот? Почему ты сам себя мучаешь? Я же вижу, что тебе от этого только хуже!
– Мы все друг друга мучаем.
– Но не так, как человек мучает сам себя.
Далее мы шли молча, пытаясь высмотреть в кустах нечто: то ли труп Эстер, то ли монстров. В итоге мы пришли к большой протестантской церкви. Она выглядела довольно невзрачно, особенно на фоне католических святилищ и православных храмов. Я видел лишь строгость, и мне она нравилась.
– Мы идём внутрь? – поинтересовалась Лиз, вставая возле меня.
– Ты хочешь?
– На самом деле, очень.
– Тогда пойдём.
Я придержал ей дверь, забежал внутрь сам.
Мы оказались в небольшой церквушке, каких обычно много на просторах этих земель. Голые стены, алтарь, иконы и крест стояли на привычном месте, из витражных окон – единственного хорошего украшения этого храма – лился ровный лунный свет, похожий на свежее молоко.
Лиз молча подошла к алтарю, опустилась на колени, начала молиться, очень тихо.
– С каких пор ты в Бога веришь? – удивился я.
– С тех самых пор, когда я чуть не умерла от туберкулёза.
– Туберкулёза? Как?
– Врачи ошиблись с анализами. Не знаю, кто у них там работает, но даже у этих людей бывают ошибки. Тогда, в Нью-Йорке мне было совершенно одиноко и страшно. Нашла врача, я сдала ему кровь.
– То есть это была просто врачебная ошибка?
– Боль в лёгких – это не значит, что со мной всё нормально. Да, что-то было, но сейчас же всё хорошо.
– Ладно, закроем тему, – тихо ответил я, но она меня услышала.
Она молилась где-то пять минут. Затем встала и, показав взглядом на алтарь, вышла наружу, оставив меня наедине с Богом. Ох, как хотелось мне сказать ему пару ласковых слов, но я держался, чтобы никого не убить потом.
– Мне молиться что ли? – крикнул я вслед Лиз.
– Да! – ответила она, и грохнула дверью. Эхо разразилось по всей церкви и гулким взрывом застыло в каменных подземельях города.
Я глубоко вздохнул, оглянулся. Увидел, что вокруг приземистых скамей из красного дерева повсюду были натыканы свечи, горящие свечи. Казалось, кто-то зажег их перед уходом. Но это уже неважно, теперь внутри стоял я один, готовился говорить то ли в пустоту, то ли существу, которое создало нас.
Я неохотно опустился на колени, кряхтя и ругаясь. Сложил руки в замок и начал читать «Отче наш» наизусть. Эти слова я до сих пор помнил – годы воскресной школы прошли не даром. Теперь в моей памяти навсегда отпечатались слова «да святится имя твоё». И мне это не нравилось.
Ничего. Никакого облегчения.
И зачем мы вообще пришли?
Я встал, не выдержав болей в затёкших ногах.
Свечи погасли. Все, разом. Словно кто-то направил ветер сквозь пространство и витражные окна и двери, заставил все светочи божьи заткнуться. Если хочешь поговорить с Богом – будь добр сначала научиться молчать.
Снаружи было прохладно. Ветра по-прежнему не было. Лиз стояла недалеко от входа в церковь. Стоило мне выйти наружу, как она подошла ко мне и испытующие посмотрела в глаза:
– Ну как? Почувствовал просвещение?
– Да.
– А если честно?
– Нисколько.
– С этого и надо было начинать, – рассмеялась Лиз и пошла обратно. Заметив на себе мой задумчивый взгляд, развернулась. – Пойдём обратно, я больше чем уверена, что Эстер здесь нет. Вряд ли бы стала околачиваться на этой стерильной помойке.
– Ладно, – пожал плечами я и, чувствуя боль в теле, поплёлся за ней.
Мы встретились в машине спустя двадцать минут. Никто так и не нашёл пропавшую. Все сидели в салоне, наполненном мёртвой, обезоруживающей тишиной, от которой мурашки по спине бегали. Хотелось уже тронуться с места, но отчего-то машина стояла у западных ворот возле парка.
Наконец, Дэни предложил поехать обратно к его русским друзьям. Все охотно согласились.
Но как только мы зашли внутрь его старой квартиры, преодолевая лестницы, затуманенные постоянно тлеющими сигаретами, обветшалые стены и старый-престарый лифт, который ездил туда-сюда, лишь бы его не списывали со счетов, зазвонил телефон, висящий на одной из стен. Русские замолчали, кто-то разбил рюмку с водкой о пол, внимательно смотря на нас. Стояла странная тишина, нарушаемая лишь громыханием телефона. Дэни толкнул меня вперёд, сказав, что это могла быть налоговая служба. Остальные ничего не сказали.
В итоге трубку снял я.
На том конце я сразу узнал голос Эстер:
– Алло? Есть здесь кто-нибудь?