Бездна

Странной девушкой была эта Эстер. Слишком уж закрытая, с виду немощная и даже немного напуганная. Но стоило посмотреть ей в глаза, и все сомнения тут же отпадали. Она была воином. Где-то внутри, глубоко, но я видел этот злой огонь в её глазах. Она напоминала меня. Подавленная ярость, которой просто некуда деться, негде выплеснуться. Так и живём: озлобленные на весь мир по непонятной причине, желающие друг другу смерти, изолированные от собственного голоса разума.
И никто не знал, что с этим делать.
Мы приехали обратно в Норддайх ближе к рассвету. Дэни с каждым километром становилось всё хуже. Кровотечение было обильным, но после пары остановок, где Элизабет перевязывала ему порезы, всё стало более менее хорошо. Ехали молча. Никому, видимо, просто не хотелось поговорить, да оно и не нужно. Мы все были раздавлены последней ночью. Никто не ожидал, что всё так повернётся.
Я оставался в смятении. Изредка поглядывал на Эстер, думая, кто же она такая на самом деле. С виду измученная жизнью девушка, но что-то меня в ней смущало. Дёрганные движения, испытывающий подозрительный взгляд, запах зелёного чая, исходивший от её хрупкого тела – всё это я уже видел, когда-то давно. Такие люди для меня были загадкой, и сколько я ни старался, ни разу так и не смог понять, что же самом деле их гложет.
– Ну и ночка выдалась, – ошарашено вздохнул Дэни во время очередной остановки возле старой заправки. Длинная лента дороги тянулась в обе стороны, никуда не сворачивая, мы были в пустошах наедине с природой и крадущейся с юга Бездной. Вдали виднелись чёрные тучи, но над нами уже серело предрассветное небо. Солнце вставало медленно, натужно, выбрасывало розоватые лучи на пока ещё тёмное полотно, где безмятежно плыли лёгкие, похожие на паутинку, облака. Странное спокойствие. Затишье перед бурей, к которой никто никогда не сможет приготовиться.
Бездна поглотит всех. В этом я был уверен.
– И не говори, – спустя несколько секунд молчания ответила Лиз, присев на капот его старого «Фольксвагена» пятьдесят девятого года. Покрашенная в синий сталь отражала только что вставшее солнце и слепило глаза. – Анджела и Гретта просто нагадили нам. Причём довольно сильно.
– Они вряд ли знали, что так получится, – помотал головой ещё сонный Людвиг. – Ты их вообще видела? В голове ветер и жажда денег побольше срубить на тупых идиотах вроде тех, что были в борделе.
– Так оно и есть, – впервые после побега подала голос Эстер. Он был высокий и мягкий, ласкал слух. – Они там когда-то работали, я помню их, когда ещё была младше.
– Сколько ты там была? – спросил я.
– Три года. Много.
– Как ты вообще там оказалась? – встрял Дэни. – Неужели деньги были настолько сильно нужны?
– Конечно, нет. Какие деньги? У моей семьи их всегда было достаточно, – ответила Эстер. – Просто... просто поехала искать новой жизни. Училась в Нордене, но что-то пошло не так. Попала в плохую компанию. Очень плохую. Сутенёры. Ненавижу этих уродов.
– Сутенёры отвели тебя туда? – продолжал свой допрос Дэни. Он снял рубашку и положил рядом с Лиз на капот. На улице стоял утренний мороз, но, видимо, у него настолько поднялась температура, что холода не чувствовал. Или не хотел его замечать. Лиз блаженно прикрыла глаза, нежась в лучах восходящего солнца. На теле мужчины засохла кровь, недавно перевязанные раны вновь начали кровоточить.
– Продали.
– Продали?!
– Да. А как ещё туда можно попасть на такой срок?
– Понятно, почему тебе хотелось сбежать. Хреновое это место, я сразу почувствовал, – помотал головой Дэни и закурил.
– И всё равно ты пошёл развлекаться с какой-то шлюхой. Так ещё и на глазах у тех двух куриц, – я внимательно посмотрел на него. Дэни на секунду застыл, смотря в глаза, затем отошёл слегка в сторону, ближе к дороге.
– Она бесплатно предложила. Грех отказываться от такого.
– Не оправдывайся. Тебе ведь понравилось.
– Ну, понравилось. И что дальше?
– Очень плохое место, правда?
– Заткнитесь оба, – вдруг резко сказала Лиз. – Хватит ссориться, всё равно оба останетесь при своём.
Мы синхронно пожали плечами.
– Хэй, у тебя опять кровь, – сказала Лиз и, спрыгнув с капота машины, залезла внутрь, достала оттуда аптечку, подошла к нему. – Опять перевязывать.
– Ты сама мне сказала отвлечь охрану, так что я тут не при чем.
– Никто тебя и не винит. Я, дура, отправила тебя. Ну ты, конечно, придумал: в драку полезть с этими бугаями! Не проще было в них выстрелить сразу, а потом ещё и самому застрелиться?
– Я просто привлёк их внимание, – ответил Дэни и зашипел от боли, когда Лиз, снявшая повязку с груди, начала мазать рану йодом. – Главное, что мы спасли Эстер.
– Спасибо вам кстати, – сказала вдруг Эстер, до этого стоявшая возле багажника. – Вы не представляете, как много вы уже сделали для меня.
– Ай, забудь. Мы не могли пройти мимо.
– Лиз бы смогла, – усмехнулся Людвиг и поймал на себе злобный взгляд моей давней подруги. – Что? Адам мне всё рассказал.
– Рассказал что? – спросила Эстер.
– Да так, ничего, – продолжал Людвиг в саркастичном тоне. – Просто Лиз, когда увидела тебя, подумала, что...
– Умоляю, закрой рот, – процедила с металлом в голосе Лиз, прервав его на полуслове. – А не то...
– А не то что? Зальёшь йод в глотку?
– Именно.
Я подошёл к Людвигу, нарочито глубоко вздохнул. Тот посмотрел на меня.
– И ты туда же? – улыбнулся он, будто ничего не происходит.
– А тебя язык за зубами держать учили вообще? – тихо спросил я. – Хотя кого я спрашиваю...
– Ну не умею, что поделать, – он поднял руки к небу, потянулся, блаженно прикрыв глаза. Затем серьезно посмотрел на меня и нагнулся ближе. – Не знаешь, что с Лиз случилось? Она сама не своя. Орёт на всех, огрызается. Мне кажется, что-то не так.
– Да я тоже так думаю, – так же тихо ответил я. – Без понятия, что с ней. Она такая, только когда пьяная. Но сейчас она вроде и не пьяна. Я спрошу.
– Не надо, – осадил меня Людвиг. – А то мало ли... убьёт ещё, не сдержится.
Мы сели в машину, когда Лиз закончила перевязку, и тронулись с места. На заправку так и не зашли.
Мы неслись навстречу рассвету, всё ближе и ближе становясь к родной тихой гавани нашего обыкновенного бродяжьего образа жизни. Я понимал, что когда мы вернёмся, то наше существование станет таким же, каким и было до всего этого. Мы будем ходить по всему городу в поисках вечеринок, беспробудно пить, принимать вещества и заниматься остальными самыми бесполезными вещами в этом мире. Я осознавал, что каждый из нас в общем-то бесполезен, кроме Лиз – она спасала животных от преждевременной смерти. А остальные... никто не делает ничего важного, значимого для нашей планеты. Мне стало вдруг обидно за то, что у нас есть все возможности стать лучше, чем те люди, которыми мы являемся сейчас, но в итоге прожигаем жизнь на вечеринках в компаниях проституток и алкашей. Вот куда мы катимся, и меня это пугало. До дна ещё далеко, думал я, понимая, что, возможно, я врал сам себе. Но если мы всё-таким рухнем в самый низ, то оттолкнёмся и вновь взлетим.
Только вот, боюсь, сил на взлёт у нас может и не остаться.

Всё произошло так, как я и предсказывал. Мы продолжили жить, припеваючи, тратя чужие деньги на выпивку, сигареты и таблетки. Каждый день, каждая ночь заканчивались одним и тем же: Лиз уходила куда-то с Дэни, Людвиг и Эстер разговаривали до утра на кухне в какой-нибудь захудалой квартирке на окраине города, куда нас обычно и приглашали, я сидел на диване и пил в одиночестве. В такое время я обычно открыт для всех грустных мыслей, и они, почувствовав свободу, огромным потоком заполняли мою голову. Я выходил на балкон и думал, что больше никому не нужен, что эти люди вновь бросили меня, как это уже было. Что же я за человек такой, что меня все норовят променять на кого-то более интересного? Возможно, я слишком высокого мнения о себе, если думаю, что достоин такой дружбы, о которой давно мечтал.
На балконе стоять было ужасно холодно, и обычно я выходил в следующий раз на лестничную клетку, где было чрезвычайно тихо. Выкуривал сигарету за сигаретой, продолжал копаться в себе. Мне это не нравилось, но остановить этот страшный процесс саморазрушения уже не мог. Помню, где-то однажды прочитал, что самопознание достигается через саморазрушение. Но это всё чистой воды бред. После уничтожения себя изнутри не остаётся ни знаний, ни чувств – лишь огромная пустошь чёрствости и горы пробудившегося во тьме безумия.
Шли месяцы, и я всё больше понимал, что мы падаем всё глубже и глубже на дно. Лиз начала активно принимать Искры, которые ей подсовывал Дэни. Людвиг всё больше отдалялся от меня, выбирая общество Эстер. На эту девушку зла я не держал: она отлично вписалась в наше общество потерянных в жизни людей. Мы ведь и были такими... ничтожными, раздавленными огромным весом отвественности. Много кто из-за этого кончал жизнь самоубийством, но я считал, что это не выход. Я и сам столько раз молил о смерти, но потом осознавал, что говорю это только потому, что хочу начать по-настоящему жить.
Жить.
В одну из последних морозных ночей, в самом конце февраля, я вдруг вспомнил, что Лиз приезжала всего на месяц. Но уже второй месяц подходил к своему завершению, а она по-прежнему бегала за Дэни, как собачка и делала то, что он ей скажет. Странно. Похоже, когда она трезвая, то ненавидит его, но стоит ей хоть чуть-чуть выпить, то сразу липнет к нему, как банный лист.
– Ты помнишь, что у тебя отпуск всего месяц? – спросил я её однажды утром после очередной вечеринки.
Она помотала головой и зажмурилась – голова кружилась. Лиз опёрлась о моё плечо и глубоко дышала.
– Месяц? Это я что, на месяц опоздала в Нью-Йорк? Как? – тихо сказала она, преодолевая себя. – Мне надо уезжать.
– Поздно уже уезжать. Оставайся с нами, – к ней сзади подошёл Дэни и повёл Лиз в другую комнату.
– Хорошо, – только и буркнула она, плюхаясь на кровать в соседней спальне.
«Ублюдок, – только и подумал я. – Ему ведь плевать на неё, абсолютно. Хочет лишь секса, на всех остальных ему по барабану».
В то утро я помогал Людвигу и Эстер убираться во всей квартире, где мы потом и остались на ещё одну ночь. И снова алкогольные реки и наркотические моря.
Уже к началу марта мне это начало надоедать. Но бросить всех их не мог – я привязался, опять привязался к людям, хоть сам себе обещал, что больше этого не повторится. Они незримо держали меня рядом с собой, таскали на грязные вечеринки с проститутками и бухлом, делали всё, чтобы я ещё больше опускался на дно. А уйти я не мог, ибо не хотел снова причиняться себе боль.
Просто замкнутый круг.
Раз за разом иду за людьми хоть на край света, а в итоге меня с лёгкостью с этого края могут столкнуть. Такие вот взаимоотношения великого века войн и смертей.
К началу марта я начал понимать, что так больше продолжаться не может. Вечеринки стали похожи на тупое шатание пьяных людей, делающих то, что хотят, пьющих без остановки, употребляющих всякую дрянь и жалующихся на свою никчёмную жизнь.
Как-то Лиз поймала меня на улице, когда я вышел прогуляться на улице. Дэни подмешал мне что-то в стакан с вином, и всё было тягучим, расплывчатым. Она подошла ко мне и взяла под руку.
– Куда собрался? – спросила она.
– Ухожу, – ответил я. – А что мне там делать? Сидеть и опять пить? Жрать Искры? Что?
– Пойдём со мной. Думаю, Дэни будет не против, если мы втроём поиграем в скат. Играем на желание.
– Ты уже проиграла, я так погляжу, – я вдруг заметил, что на ней не было её рубашки, одна лишь майка под ней и пальто поверх всего этого.
– Ну один раз не считается.
– А то, как вы целуетесь в подъезде, тоже не считается? – говорил я, чувствуя как внутри пробуждается монстр подавленной ярости.
Лиз стыдливо отвернулась. Она вся раскраснелась.
– Стыдно? – спросил я.
– На самом деле – очень, – тихо сказала она и крепко обняла меня. – Мне стыдно за очень многое. За то, что оставила тебя одного. За то, что позволила себе так опуститься. За всё.
– Тобой просто пользуются, Лиз. Неужели ты это никак не поймёшь?
– Возможно, ты и прав, – она быстро застегнула пальто на все пуговицы, оглянулась. – Наверное, это наша последняя вечеринка. Как думаешь?
– Вряд ли последняя. Только не для меня.
– Это ещё почему?
– Я к ним привязался. Не могу уйти.
– А я предупреждала тебя, Адам. Сколько раз? Что в детстве, что сейчас... опять наступаешь на те же грабли.
Я отвернулся, боясь смотреть в её серьёзные карие глаза.
– Стыдно? – иронично спросила она.
– Очень.
– Ну хоть в этом мы похожи, – она рассмеялась. – Что делать-то со всем этим будем?
– Не знаю. Совсем не знаю. Есть идеи?
– Уходить я не хочу. Ты тоже. Значит, можем остаться и продолжать веселиться. Пока не умрем или пока на нас не станет всем плевать.
Лиз на мгновение замолчала.
– Ну или мы не перестанем нуждаться в них.
– Кроме вас у меня никого нет, – я выдавил из себя эти слова и почувствовал как слёзы, первые слёзы за много-много лет выкатились из моих бездушных маленьких глаз. Я вцепился холодными руками в её пальто. Слёзы лились ещё больше.
И это было таким облегчением. Я впервые почувствовал, что больше не зол на мир. Единственная причина была в том, что я ненавидел лишь себя одного за то, какой я есть. Да, думал, что, наверное, я обречён на такое жалкое существование, но теперь... в моей жизни вновь появился смысл – мои друзья. Я хочу делать их счастливыми. Они заслуживали этого. Может, это самообман, и я дружил с больными на голову отморозками, но пока мне казалось, что в моих силах заставить их улыбаться и радоваться жизни, я буду это делать. Неважно как, главное, чтобы остальные были счастливы.
В этом моя главная ошибка. Я жертвую всем ради тех, кому обычно бывает плевать на доброту. А затем, когда они начинают её замечать, то начинают вытирать об неё ноги и думать, что я должен делать их счастливыми.
Нет. Я никому ничего не должен.
Я собственноручно привязал себя цепями к нашейным камням и бросил в бесконечное море привязанностей. Оно душило меня.
Я не мог всплыть.
Задыхался.
Задыхаюсь и по сей день.
– Идём внутрь? Тут холодно, – сказал я, когда слёз больше не осталось. На душе была странная пустота. Лёгкая, приятная, словно чёрная жёлчь вылилась из меня, оставив лишь свет.
– Думаешь, они нас ждут?
– Не знаю. Плевать. Но кто-то же должен им помогать становится хоть чуточку счастливее.
– Как говорится, кто если не мы? – улыбнулась Элизабет.
– Никто, – кивнул я.
Мы возвращались туда, откуда так стремились уйти. Знали, что это ловушка для чувств. Знали, что потом наши сердца будут разбиты. Знали, что люди в большинстве своём друг в друге не нуждаются.
Но есть я. Человек, который без других жить попросту не способен. И это медленно убивает меня.