Бездна

Мы все говорим, что нужно уметь вычеркивать из жизни ненужных людей. Интересно, а что бы мы сказали, если вычеркнут нас? Что бы мы сделали, если бы знали, что больше не нужны человеку, которому доверяли свои тайны, с которым могли часами напролёт говорить, но что ещё лучше – целыми днями молчать и чувствовать себя замечательно? А?
Я ходил по улицам серого города. Смотрел в светлое небо. Оно начинало меня раздражать. Слишком уж радостное, безмятежное, беспричинно спокойное. Как будто нет поводов для грусти, презрительно подумал я, как будто есть только счастье. Нет, счастья-то как раз и нет.
Жизнь – это сплошная боль. Ничего. Это все мы переживём. Но можем ли мы пережить разочарование, горький привкус поражения, скорбь? Я чувствовал, что не справляюсь с одним только разочарованием.
С каждым днём это стойкое ощущение одиночества только усиливалось, оно стало частью меня, без него день был как будто прожит зря или прожит не полноценно. Город внезапно опустел, я бродил по пустым бульварам и переулкам. Порой наделялся встретить хоть кого-нибудь, даже грабителей и бандитов, жарящих спирт, проституток на трассах, наркоманов, готовых убить за новую дозу – любого из них. Одиночество вынуждает нас заводить знакомства, о которых впоследствии мы жалеем больше всего. Это неправильно.
Зашёл в магазин. Сильно хотелось чего-нибудь выпить, но возвращаться домой – нет. Кто знал, что меня там поджидало. Наверное, очередное разочарование в этой жизни и очередной пункт в длинный список причин навсегда уйти в Бездну.
Но отчего-то я не сдавался. Во мне до сих пор теплилась надежда на светлое будущее. Удивительно сильное чувство. Удивительно светлое. И, честно признаться, только благодаря ему я был до сих пор жив.
За прилавком стоял одинокий мужчина лет тридцати пяти. Он вяло посмотрел на меня и приготовился слушать.
– Скотч. Любой, вообще без разницы, – сказал я, стоя возле прилавка.
– Не держим такого.
– Чёрт, – на самом деле одним этим словом я не мог выразить своё негодования, внутри кипела чёрная буря ненависти ко всему миру. – А что есть?
– Водка, вино, пиво. Могу ещё предложить ром или ликёры. Они хорошие, из Франции приехали.
– Вина. Креплёного, – сказал я и достал деньги. – Три бутылки.
Продавец удивлённо посмотрел на меня, но ничего не сказал. Лишь принёс бутылки, взял деньги, дал в дорогу небольшой пакет с ручками.
Я ушёл, не сказав и слова на прощание.
И снова внутри кипела злость.
И откуда она во мне? Откуда во мне столько желчи, рвущейся наружу? Меня пугало то, кем я мог стать в будущем, но иногда чувства брали надо мной верх, что не могло не пугать. Однажды я мог бы стать настоящим монстром, совсем как те твари, от которых теперь защищался обыкновенным пистолетом, но против которых на самом-то деле не было оружия.
Лишь одно сплошное разочарование.
Ничего. Если мир рухнул сегодня, он рухнет ещё десятки раз. У меня есть все шансы привыкнуть к осколкам, больно впивающимся в ослабевшее тело.
Я вошёл в холл своего пансионата, когда солнце уже склонялось над горизонтом. Огромный красный шар медленно плыл по бесконечному небу, прикрытому еле видимой пеленой облаков. Закат был мягок и нежен, словно пух или мягкая вата. Такие закаты я называл дымчатыми, потому что мне казалось, что если бы Бог существовал и мог курить, то дым от его сигарет выглядел бы в небе именно так.
На диване сидела измученная миссис Ройт. Её взгляд говорил о том, что что-то стряслось. Как только я вошёл, она посмотрела на меня.
– Господи... – только и сказала она, глядя на меня. – Что с вами стало, Адам? Кто это вас так?
– Мне больше интересно, что случилось с вами, Габриэла.
– Норман. Как всегда.
– Ушёл пить?
– Ушёл навсегда.
– В смысле бросил вас?
– Нет, – коротко бросила она и повернулась в сторону своей запасной комнаты, дверь в которую находилась возле лестницы на второй этаж. – Совсем нет.
– Что тогда? – тихо сказал я и сел на диван рядом с ней, аккуратно взял её холодную руку в свои. – Вы можете мне доверять.
– Да это даже не тайна, – помотала голова она. – Все уже знают, давно уже.
Она помолчала несколько секунд. Затем повернулась ко мне и крепко обняла. Я крепко обнял её в ответ. Послышались всхлипы.
– Поплачьте, Габриэла, – шёпотом сказал я. – Каждый из нас имеет право поплакать. Я тоже это люблю.
Она вдруг отстранилась. Её лицо было красным от слёз, туш на глазах потекла вниз по щекам неровными чёрными струйками.
– Я своё уже отплакала.
– Вы мне расскажете, что случилось?
– Да что-что? – она на миг посмотрела в потолок, на небольшую, но яркую люстру. – Повесился он. Неделю назад. Знаете, Адам, я даже начинаю привыкать к свободной жизни. Дышать легче.
– А как же развод? Вы успели развестись?
– Оттого и повесился, – сказала Габриэла. – Не перестаю ему удивляться, даже после смерти. Вот же упрямый дурак. Умер вроде бы, а всё равно заставляет меня страдать. Такие люди, как он, всех достанут, даже с того света. И зачем я вообще вышла за него? – она умоляюще посмотрела на меня, словно бы ожидая, что я дам ответ.
– Любовь слепа и хладнокровна, – только и смог ответить я. – Тут уж ничего не попишешь. Или не привязывайся, или умри. Выбирать нужно всегда меньшее из зол.
– Когда одно из зол – это смерть, а другое – бесконечная скорбь, я бы выбрала первое.
– Тогда почему вы до сих пор здесь?
– Продолжаю надеяться, что всё это лишь дурной сон и я совсем скоро проснусь.
– Не буду вас расстраивать лишний раз, Габриэла. Всё будет хорошо. Не сейчас, так потом. Когда-нибудь этот день наступит: у меня, у вас, у всех людей на планете. Главное потерпеть. Совсем чуть-чуть.
– Спасибо, Адам, – она впервые за весь разговор улыбнулась. – Это много значит для меня.
– Не сомневаюсь. Можем как-нибудь вместе выпить, не хотите?
– Мне нужно немного отойти от всего этого. Знаете, столько всего накинулось. Смерть. Похороны. Бездарные утешения. Могла бы уже и привыкнуть, но нет. Не могу. К такому не привыкнешь.
Я похлопал её по плечу, широко улыбнулся, добиваясь того, чтобы и она улыбнулась в ответ. Встал с дивана, подхватил свой пакет с выпивкой и пошёл наверх по скрипучей лестнице.
– Кстати, вам тут письма приходили, – сказала мне вслед Габриэла. – Практически каждый день. Почти от одного и того же человека. Вскрывать не стала, вдруг там что-то личное.
– И правильно. Спасибо, что сказали.
– Для вас ничего не жалко теперь. Вы мне так помогли.
– Я лишь сказал то, что на моём месте должен был сказать каждый из нас.
И молча ушёл наверх, осторожно закрыв дверь.
Комната моя была такая же, ничуть не изменилась. Та же старая скрипучая кровать, дребезжащие окна и протекающие потолки. Только на рабочем столе я увидел штук десять писем. Медленно подошёл и взял одно в руки. Оно явно пришло позже всех – лежало на самой вершине кучи.
Я посмотрел отправителя: Людвиг. Хм. С чего бы он вспомнил обо мне? Дата отправления не проставлена. Во мне забурлило смятение. Руки сами тянулись разорвать конверт, но отчего-то я медлил, не хотел ничего о нём слышать.
Однако конверт разорван. Я достал небольшой листок, сложенный вдвое. На нём неаккуратным почерком было выведено послание:

«Меня начинает пугать то, что ты не появляешься дома и не отвечаешь на письма. Если ты это читаешь, то, прошу, напиши. Скажи, что хотя бы жив. Все волнуются, не только я.
Людвиг
24.01.1960»

Давно забытое чувство собственной важности для кого-то вновь нарастало во мне, злость постепенно отступала. Свободная рука сжалась в кулак, но это скорее от бессилия перед ликом Вселенной. Я бросил листок на пол, начал рыться в остальной куче писем в поисках самого первого письма, написанного неизвестно кем. Может, Элизабет тоже написала, хотя бы раз. Мне было важно знать, что я ей не безразличен, как было до этого с остальными людьми, которые были вокруг неё. Она не привязывалась ни к кому, и мне так хотелось быть тем, к кому она наоборот привяжется. Но это так глупо и эгоистично, что я подумывал оставить всякие попытки поддерживать с ней связь. Захочет – свяжется. Не захочет – её право. Жизнь продолжится и без неё. Я надеюсь.
Наконец я разгреб письма, увидел два конверта. Оба выглянули довольно потрёпанными, но невскрытыми. Я взял первый, увидел имя. Людвиг.
Вскрыл конверт, достал листок:

«Слушай, тебя не видно уже несколько дней. Надеюсь, это не из-за того, что мы оставили тебя у Дэни в конторе? Если да, то... прости, пожалуйста. Я говорю это от всех, кто был там в тот вечер. Никто не хотел, чтобы так получилось, чтобы ты подумал, будто ты никому не нужен. Наверное, это было очень опрометчиво с нашей стороны.
Я помню, как ты смотрел на меня, на всех остальных, когда пришёл ко мне домой. Взгляд, полный разочарования в людях. Понимаю. У тебя есть основания злиться, но... мы все просим прощения. Надеюсь, ты поймёшь и простишь.

P.S. Жаль, что ты ушёл в тот день. Мы ходили в парк аттракционов. Я помню, ты рассказывал, что любишь их. Ничего. Как-нибудь сходим ещё раз. Вместе.

Людвиг
8.01.1960»

Это... это было написано так давно. Почти месяц назад.
Людвигу действительно жаль. И, если он не врёт, то и всем остальным тоже. Хотя насчёт этого я по-прежнему сомневался. Всё же письмо написал именно Людвиг, значит ему определённо не плевать на то, что со мной и где я пропадаю все эти недели. Ощущение одиночества медленно покидало мою резко отяжелевшую душу.
Второе письмо было от Элизабет:

«Я знаю, как бывает больно, когда тебя бросают люди, которых ты считал своими близкими друзьями. И почему-то я решила, что если то же самое случится с тобой, то ничего страшного не будет. Однако я забыла, какой ты чувствительный. Это и была моя ошибка.
Я уговорила всех уйти в тот вечер, совершенно забыв о тебе. Тогда я хотела быть лишь с Дэни, ни с кем другим. Слишком уж он был харизматичен...»

– Нет, просто ты пьяная была, – сказал я после этих её слов. – Какая харизма? Боже упаси.

«...и красив. Плюс он дал мне одну таблетку, от неё я улетела в другие края. Если прочитаешь это, то тогда нам нужно будет серьёзно поговорить. Я надеюсь, что однажды ты прочитаешь письмо и найдёшь меня.

P.S. Переехала к Дэни. Он живёт один. Адрес на другом листочке.

Твоя Элизабет
10.01.1960»

Злости больше не было. Только на себя одного. Теперь то, что я сделал в тот роковой день, мне казалось ужасно глупым, инфантильным и неправильным. Я вёл себя как маленький обиженный мальчик, которого забыли позвать на праздник или которому не купили игрушку. Странное ощущение собственной глупости и никчёмности захлестнуло меня с головой. Я понял, что сидеть на месте нельзя, нужно дать всем знать, что я ещё жив, что от меня так просто не отвяжешься, не скроешься, не сбежишь.
Мой взгляд упал на бутылки, одиноко толпившиеся возле ножки кровати. Они словно умоляли меня откупорить их одну за другой и вылить в себя. Мне ведь действительно этого хотелось, даже очень хотелось. Но я понимал, что это будет начало конца, ещё один камень в огород моей нормальной рутинной жизни, к которой уже успел привыкнуть. Леви умел жить скучно.
Рука уже было потянулась к одной из бутылок, но я тут же одёрнул себя. Нельзя позволить своей тёмной стороне позволить захватить меня полностью.
Это не я. Я никогда не был таким. И никогда не хотел стать именно тем, кем стал. В зеркало теперь вообще страшно заглядывать. Сплошное разочарование и в себе, и в жизни. Однако сидеть и всем видом показывать, как мне плохо, мне тоже больше не хотелось. Я понял, что со стороны это выглядело куда более жалко, чем я себе представлял.
Решил проведать Людвига. Я больше не хотел причинять кому-то боль своим отсутствием. Взял пакет, сложил туда бутылки, надел небрежно кинутое на кровать пальто, аккуратно сложил конверты в стол, взяв с собой только первые письма моего друга и Элизабет.
Я вышел из дома, попрощался с печальной Габриэлой.
– Страшное зрелище... – пробурчал я себе под нос, стоя под ясным ночным небом севера. Перед глазами всё ещё всплывало её заплаканное лицо. Она очень сильно пострела за неделю, лет на десять точно. Морщины появились в уголках глаз и губ, взгляд потускнел и утратил былой азарт, а о движениях и говорить нечего – вялые, пустые. Эта женщина явно заслуживала большего, чем получила на свою долю.
Я вышел на широкую улицу, поймал такси и поехал к Людвигу. Вышел возле его дома, когда звёзды уже ярко светили на небосводе. Быстрым шагом поднялся на третий этаж.
Позвонил. Никто не ответил.
Позвонил ещё раз. За дверью послышалось какое-то шуршание, бормочущий голос друга приближался. Дёрнулась ручка, и на меня дыхнул затхлый аромат старой квартиры сломанного жизнью художника. В воздухе вновь чувствовался запах формальдегида. Я понял, что пришёл туда, куда нужно.
Взгляд Людвига прояснился, стоило ему посмотреть мне в глаза. Он крепко обнял меня. Я обнял его в ответ.
Стояла глубокая тихая ночь. Мягкая, как первый снег.