Бездна

От Элизабет пришло письмо. Я получил его перед самым Новым годом, в последних числах декабря. Миссис Ройт отдавала его мне с каким-то пренебрежением и обидой во взгляде, словно хотела бы что-то сказать, но не могла, не решалась пойти на это. Она по-прежнему ждала мужа с каждой попойки, это продолжалось уже месяц, а она всё никак не могла успокоиться. Мне было её даже немного жаль. Такая женщина не заслуживала такого отвратного мужа.
– Думаю подать на развод, – сказала как-то раз она, даже не глядя в мою сторону.
– Так чего медлите?
– Не могу решиться. Мы с ним прожили столько лет, столько всего прошли, а теперь вот... всё псу под хвост, – вздохнула Габриэла. – Не знаю уже, что делать, надоело мне, понимаете, Адам? Хочется найти достойного мужчину, действительно доброго и заботливого.
– Как в книжках, которые вы читаете?
– Что? Ну... возможно, – сказала она, запинаясь. – Да, скорее всего так и есть.
– Знаете, что я вам скажу, – я присел рядом с ней диван, письмо положил в карман пальто, – вы же знаете, ведь так? Не бывает всё так же, как в книжках, ну просто не может быть. Эти миры – лощёные, без единой проблемы и тучки в небе. Вы же понимаете, что реальность совсем не такая, приходится выбирать, к чему душа у вас лежит больше: к несбыточным мечтам об идеальном муже или к простому человеческому счастью пусть не с идеальным, но хотя бы достойным человеком.
Габриэла молчала.
– И ваш муж вас не ценит, это вы тоже должны понимать. Нельзя бегать за ним, как собачка, постоянно подавать ему тапки. Вы созданы не для этого, а для чего-то более великого, я чувствую, – продолжал я, вставая. – И я не понимаю, почему вы так старательно губите свою жизнь, зная, что где-то там вас ждёт целый мир, ожидает пока вы соберётесь с силами сделать что-то великое.
– Наверное, вы правы. Он меня недостоин.
– Не в этом дело. Это вы достойны большего. Не его, не этот пансион, не этих глупых жильцов. Весь мир у вас на ладони, а вы выбираете обычную жизнь, полную страданий и ненависти к себе и к тем, кого вы когда-то любили.
– Теперь я точно подаю на развод. Вы правы, действительно, – она решительно (впервые) встала с тахты, закрыла книгу и выбросила в мусорную корзину возле стойки администратора. – Нельзя так жить. Не думала, что услышу эти слова от вас, но... спасибо, огромное.
– Неужели вы сами не понимали, что загоняете себя в гроб?
– Нет, не понимала. Словно в тумане жила, без мыслей о будущем, совсем пусто было вокруг. Какая же я дура... совсем из ума выжила. Из кожи вон лезла, чтобы сделать Норману хорошо, а теперь... теперь я понимаю, что это не то, чего я хочу.
– А чего хотели бы?
– Хочу путешествовать, подальше от Германии, подальше от Европы, куда-нибудь за океан, где меня никто не знает и я никому не нужна. Это было бы прекрасно.
– Вас ничто не держит, Габриэла. Разводитесь, собирайте вещи и уезжайте, куда душа пожелает.
– Так и сделаю.
С этими словами она ушла к себе в комнату на третий этаж, громко топая своими невысокими каблуками. Я тоже поднялся к себе.
Письмо от Элизабет было очень коротким. Всего несколько предложений, но от них мне вновь стало плохо на душе:

«Не успеваю приехать до Нового года, на работе задерживают. Всего две недели, и я буду свободна, обещаю. Пожалуйста, дождись меня, я очень хочу тебя видеть,

Твоя Элизабет
29.12.1959»

Я на автомате достал из-под кровати купленную недавно бутылку виски, довольно неплохого к слову, откупорил бутылку и налил себе пару рюмок. Выпил. Налил. Выпил. Налил. Казалось, ещё немного, и я опять погружусь в пучину отчаяния, пытаясь забыться в море алкоголя и дешёвого веселья. Все эти бары, кабаки, пустые квартиры алкоголиков со стажем, безразличные серые люди вокруг – всё это меня ждёт не дождётся, и если так и дальше пойдёт, то, наверное, следующий год я встречал бы канаве на окраинах Норддайха в окружении жадных до плоти крыс, гниющего мусора и спившихся бомжей. Не этого я хотел. Но вёл себя почему-то ровно как Габриэла.
Весь вечер я пил в одиночестве. Наутро проснулся с бодуна, встал, умылся ржавой водой в общей ванной, почистил зубы чьей-то зубной щёткой, сплюнул. Изо рта капала кровь. Прикусил щёку во сне, подумал я и выключил воду. Вернулся в комнату. Оделся и спустился вниз.
Габриэла по-прежнему сидела внизу и читала книгу, уже другую.
– Ну, как дела с разводом?
– Нужно согласие обеих сторон, иначе придётся идти в суд. А этот козёл опять ушёл на неделю в запой. Буду ждать теперь.
– Удачи с этим, – я натужно улыбнулся и вышел.
Свет снова резал глаза. Облака сегодня были особенно пушистыми, плыли себе куда-то на запад, не знали горя. Иногда я им даже завидовал: не нужно переживать, не нужно чувствовать, не нужно заботиться о своём статусе в обществе – знай себе плыви в вечном, неизменно прекрасном небе, проливай дожди и закрывай собой солнце, лучше и придумать нельзя. Но потом я вспоминаю, что если бы ни у кого из людей не было чувств, то это была бы не жизнь, а лишь бессмысленное существование без какой-либо надежды на будущее, потому что когда ты ничего не чувствуешь, то знаешь, что будущего у тебя нет, ровно как и у всех остальных.
Я решил сходить в небольшой кабак, похмелиться. Это место когда-то давно мне показал Людвиг, сказал, что там дают отменное пиво и скотч. Что ж, придётся проверить. Пить в одиночестве мне больше не хотелось – слишком это удручающее зрелище. А там хотя бы были люди, незнакомые, но люди, а без них я своей жизни более не представлял.
Внутри было тепло, в воздухе стоял стойкий запах алкоголя и сигаретного дыма. За барной стойкой сидели несколько человек, все сплошь угрюмые и уставшие, похоже, только что с вечеринки или одиночной попойки. Стоило мне зайти, как они обернулись на меня, но затем тут же вернулись к своим раздумьям.
Я сел за свободное место.
– Налей мне пива, – сказал я бармену. Тот кротко кивнул и принялся выполнять заказ. Через минуту я уже пил отменное пиво и старался не думать совершенно ни о чём. Однако тяжёлые мыли пробивались даже сквозь плотный заслон весёлой музыки, разносившейся по залу.
Я падаю. Всё время. Социальная лестница стала американскими горками, и теперь я стоял на самом их краю, не решаясь сделать последний шаг в пропасть. Там, в бесконечной тьме меня ждала совершенно другая жизнь: весёлая, но полная тьмы; беззаботная, но в постоянной нужде; запоминающаяся, но до ужаса короткая. Нет. Не этого я хочу, но ничего с собой поделать не могу, по крайней мере, пока не приедет Элизабет. Нужно лишь дождаться, и тогда всё будет хорошо. Она вытащит меня из этого болота, поставит на ноги, покажет, куда идти в этой жизни, вернее, к чему я стремился когда-то давно. Но я даже университет закончить не смог. Преподаватели слишком давили на меня, выжимая из меня все соки, вытряхивая всю душу, особенно учитель по философии. Этот старый хрыч постоянно требовал от меня знания всех высказываний всех великих умов планеты, а я сидел и молчал в ответ, ибо знал, что не расскажу ему ничего. Мистер Дрофт спрашивал преимущественно меня, не трогал никого из других студентов. Меня это напрягало.
Всё закончилось лишь тогда, когда мы вдвоём встретились в каком-то баре, что был возле его дома, напились в стельку и подрались у всех на глазах, пока нас не разняла полиция. Я победил, но на следующее утро мне сообщили, что меня исключили.
Так вот и заканчиваются, казалось бы, великие пути к Олимпу славы. Но ничего великого я в себе никогда не чувствовал. Для родителей я был лишь сплошным разочарованием, нет, скорее только для отца. Мать всегда подбадривала меня, когда у меня что-то не получалось, пыталась сделать из меня человека, а теперь... если бы небеса существовали, то она бы была там. Смотрела бы на меня и рыдала от горя.
Слева от меня сел немолодой мужчина с усами щёточкой. Он заказал водку. Во взгляде бармена я прочёл удивление, но он налил, поставил перед ним полную рюмку. Тот выпил её и положил деньги на прилавок, около двадцати марок.
– Много, – сказал бармен, пересчитывая деньги.
– Это за несколько, – коротко бросил он.
– Без проблем.
Все замолчали, погрузившись в собственные раздумья о жизни. Я смотрел на всех остальных, пытался понять, что их тревожило в этот ясный день. Но их глаза были туманны, и движения скованы и словно размыты в пространстве. Казалось, их не существует, они – всего лишь плод моего воображения. Никто на меня не смотрел. И слава Богу.
Однако молчать вечность я тоже не смог. Потому повернулся к мужчине слева, тому, что пил водку, посмотрел на него.
– Водка, и так рано... – вздохнул я, переводя взгляд на пустующую рюмку.
Мужчина не ответил, лишь бросил на меня полный скорби взгляд. Отвернулся и заказал ещё рюмку.
– Бывают в жизни такие дни, – вздохнул он наконец и залпом опрокинул её, – когда не выпить просто не получается. У вас вот бывают такие дни?
– Каждый день, друг мой, – грустно усмехнулся я, стыдливо смотря в деревянную стойку.
– Скорбь – слишком сильное чувство для трезвых. Переживать боль пьяным гораздо легче. И думается легче, и мысли уже не кажется такими тяжёлыми. Хочется лишь рыдать, рыдать и рыдать от осознания собственной беспомощности перед ликом смерти. Тяжело это, представляете, если такое случится, когда вы трезвый?
– Представляю. Не раз и не два было.
– Братья по несчастью, – с грустью в дрожащем бархатистом голосе улыбнулся он и бросил уже бармену. – Налейте этому человеку рюмочку, за мой счёт.
– Какая щедрость, спасибо, – сказал я.
– Пожалуйста.
Мужчина принёс мне рюмку, и вдвоём мы опрокинули по ещё одной. Пиво моё стояло нетронутым вплоть до преддверия вечера.

У Людвига вновь пахло формальдегидом. Он сказал, что не знает, откуда этот странный запах, но к нему быстро привыкаешь и через двадцать минут практически не замечаешь жжения в носу.
Я открыл окно и сел на диван. Тот сел напротив меня в кресле.
– Можем уезжать хоть сейчас, – нарушил тишину Людвиг. – Вещи собраны, деньги даст Шиллер, Ингрид, по его словам, уже из кожи вон лезет.
– Я не против. Хоть завтра утром. Как ты кстати домой добрался?
– Домой? А... – он потёр переносицу, закрыв глаза. Затем встал, налил себе и мне вина. – Проснулся в приватной комнате, умылся да пошёл домой. Шиллер встретил меня у входа. Он какой-то странный был, мрачный. Спрашивать не стал, просто пошёл домой.
– Да как обычно думает о своём, – сказал я, чтобы заполнить пустоту в комнате. – Не думай об этом.
– Я и не думаю, просто рассказал.
– Ладно.
Мы распили бутылку вина, я почувствовал головокружение. Даже после утренней водки мне было не так хорошо, как после бутылки хорошего французского вина, теперь весь мир стал хоть капельку ярче. Однако... как же грустно, что для веселья мне нужно то, что медленно меня убивает.

Ночь наступила незаметно, снова. Я вышел от Людвига где-то в полвторого ночи, понимая, что на самом-то деле совсем не хочу идти домой. Да и домом это место назвать нельзя. Этот город... всего лишь место, убежище, в котором я спрятался от всех проблем и окриков прошлого за ширмой беспробудного пьянства, бесконечных разговоров и грустных мыслей, налетающих на меня, пока я сижу у себя в комнате в ожидании изменений. Нет, я просто пьян. Я просто себя накручиваю. Это всё неправда, думал я, идя по тёмным переулкам, изредка выплывая на широкие освещённые улицы. Свет фонарей мешал мне думать, идти, делать хоть что-то, что показывало мою жизнеспособность. Поэтому я вновь и вновь возвращался во тьму, мечтая стать её неотъемлемой частью. И потом понимал, какую ошибку мог бы совершить, если бы всецело отдался ей.
Я понимал, что просто уничтожал всё то, что любил. Понимал, что рушу всё, что хоть как-то помогает мне выжить. И когда люди – давным давно – спрашивали меня о том, почему я так делаю, я отвечал, что не знаю. С тех самых практически ничего не поменялось, я всё ещё не знаю, почему это делаю, однако люди меня больше не спрашивают об этом. Им просто плевать, я человек второго плана, всегда в тени, всегда в резерве на случай, если их бросят все.
Нет.
Нет. Я просто очень пьян.
Просто драматизирую.
Просто хочу хоть немного внимания.
Или жалости.
Я вернулся домой в растрёпанных чувствах. Поднялся по скрипучим противным ступенькам, открыл старую кривую дверь с поломанной ручкой, оказался внутри отвратительной комнаты, больше похожей на кладовку. Открыл дребезжащее от любого прикосновения окно и, не раздеваясь, плюхнулся под одеяло в надежде на то, что к утру всё забудется, всё станет как прежде. Я снова буду весёлым, снова буду тем, кем я не являюсь, снова буду притворяться, что всё хорошо, когда внутри меня вечно бушуют бури сомнения во всём мире, в первую очередь, в себе. Все так и будут думать, что мне всегда прекрасно, отлично, превосходно, но за моей фальшивой улыбкой часто скрывается нечто более странное – мои настоящие чувства.
Чувства, которые я никогда не мог проявлять.