Бездна

На следующий день никто не так и не умер. Меня трясло изо дня в день, я ожидал дурных вестей, всё мучил и мучил себя, надеясь, что, может, мне показалось, что не было в ту ночь никого на крыше старого дома. Я любил тешить себя пустыми надеждами, ибо в глубине души знал: если Жнец показал себя, значит он совершенно точно кого-нибудь заберёт. Главное – вопрос времени. Я не знал, сколько ещё ждать, пока не придётся идти на похороны и с каменным лицом смотреть на лицо бывшего собутыльника. Мне было привычно видеть мёртвые тела, слишком много я увидел их за всю свою жизнь. Слишком долго меня окружала погибель.
Людвиг продолжал рисовать меня. Картина была всё ещё не готова даже на половину. Он старательно мазал красками по холсту, очень напряжённо, и мазки были тяжёлые, грубые, казалось, картина должна такой и получиться, но когда я смотрел на результат его трудов, то везде на холсте видел лишь плавные линии и мягкие переходы света и тени.
– Когда уезжаем? – спросил я, смотря в окно, сохраняя неподвижное положение. – Шиллер что-нибудь говорил?
– Сказал, что будет свободен на днях – берёт отпуск. С нами ещё будет его подружка, Ингрид, кажется. Он мне фотографию её показывал.
– Ну и как она?
– Хорошенькая. Но не нашего уровня, для Шиллера сойдёт.
– Ты хочешь её? – тихо спросил я. Взгляд перевёл в его сторону. Тот на мгновение остановился, перестал рисовать.
– Даже не знаю. Скорее всего. Посмотрим, как всё сложится. Если получится, то я её тут же брошу, не хочу балласт при себе иметь.
– А если нет?
– На нет и суда нет.
– Мне кажется, ей будет обидно. Поставь себя на её место.
– Ты какой-то правильный стал, тебе не кажется? – ухмыльнулся Людвиг. – С каких пор ты занимаешься морализаторством?
– С тех самых пор, когда понял, что жизнь алкоголика мне не особо-то и нравится.
– Что-то я не вижу шагов к исправлению.
Я тихо рассмеялся:
– А я и не пытаюсь.
Мы немного выпили и пошли к Шиллеру в его любимый огромный подвал с Искрами, алкоголем и прочими непотребствами. Внутри было всё так же душно, везде витал сизый дым от сигар. Молодые парни танцевали под громкую музыку, кажется, фолк-рок, и не обращали на нас никакого внимания. Девушки стояли в сторонке, пили свои любимые таблетки, запивали виски, что в огромных количествах стоял на столе. Если Шиллер всё это сам организовывает, подумал я, проходя мимо стола с выпивкой и закусками, то денег у него куры не клюют. Значит, путешествие будет более чем хорошим. Однако была всё же одна проблема, меня беспокоившая.
Элизабет. Она приедет совсем скоро, буквально на днях. Уж не знаю, успеет ли моё письмо добраться до Нью-Йорка, чтобы она смогла прочитать мой адрес, но я очень на это наделся. Даже если и прочитает, то передо мной вставал новый вопрос: остаться здесь, с ней, пока остальные разъезжают по курортным берегам, или бросить всё, уехать с ним, не дождавшись её. Наверное, второй вариант я бы посчитал предательством, а моим собутыльникам я не особо-то и нужен, чтобы выпивать и тратить вместе деньги. Однако выбор стоял очень серьезный, и его рано или поздно придётся сделать.
Мы с Людвигом подошли к Шиллеру. Тот стоял и взглядом коршуна наблюдал за залом, где веселились люди. Увидев нас, он слегка распрямился, улыбнулся, пожал руки.
– Какие люди! Что-то я вас давно тут не видел, – заметил Шиллер, затем достал из внутреннего кармана своей фирменной жилетки небольшой пакетик с разноцветными таблетками. – Искорку?
– Нет, спасибо, – помотал головой я. – Настолько далеко я зайти пока не готов.
– Ох, какие твои годы, Адам!
– Да я уж, если честно, думаю, что я стариком стал.
– Старики вряд ли так много пьют, – рассмеялся Шиллер. – Так что ты ещё ничего. Ладно, заставлять не буду, попробуешь как-нибудь в другой раз.
Он отдал маленький пакетик Людвигу, то сунул ему бумажку в несколько десятков марок.
– Откуда деньги, Людвиг? – удивился я.
– Недавно прислали чек за ещё одну проданную картину. Я отправлял её ещё несколько месяцев назад, думал, обманули, но нет. Я просто обналичил чек пару дней тому.
– А я-то думаю, откуда у тебя деньги на дорогой виски, – улыбнулся я и пошёл к столу с выпивкой. Подошёл, понял, что ничего из этого мне не нравится (пива как раз-таки и не было, а мне его очень хотелось), поэтому я поднялся наверх, вышел на улицу и прошёлся до ближайшего магазинчика, купил там пару бутылок хорошего пива и вернулся обратно. Когда я проходил под тёмной аркой, я встретился взглядом с той старухой, что в прошлый раз выпрашивала у меня таблетки. Она сверкнула глазами.
– И что, теперь тоже не найдётся искорок? – спросила она хриплым прокуренным голосом.
– Я ещё в прошлый раз сказал, что не беру их. Что-то непонятно?
– Да всё понятно, – ответила та. – Просто каждый раз лелею надежду на то, что не помру от ломки. Жить-то хочется.
– Жить всем хочется, мадам. И мне, и вам, и тем мелким алкашам в подвале. Но ничего не поделаешь. Естественный отбор, дорогая моя. Кто-то подсаживается на таблетки и умирает раньше положенного, но зато в будущем такого уже не будет.
– Ох уж этот твой говор, ты случаем не нацист?
– Нет.
– А по разговорам кажется, что сам режешь евреев за углом.
– Неужели я настолько страшный человек? – ухмыльнулся и подкурил сигарету.
– Наверное, нет. Я тебя совсем не знаю.
– У вас ещё будет шанс узнать. В следующий раз я принесу то, что нужно. Сможем поговорить.
– Боже, спасибо тебе, добрый человек! – она хотела было броситься мне в ноги, но я вовремя её осадил. – Дай Бог тебе здоровья!
– Судя по тому, что происходит вокруг, Бога нет.
– Твоя правда.
– До встречи, мадам. Может, ещё встретимся.
– Обязательно.
Я вернулся в «убежище Шиллера» и обнаружил Людвига на одном из диванчиков. Он лежал и смотрел в потолок, совершенно не реагируя на происходящее вокруг. Я ткнул его бутылкой пива в плечо, тот лишь пробормотал:
– Я в нирване, отстань...
– Надолго он так? – я повернулся к Шиллеру. Его глаза хотя бы были не затуманены внезапным приливом искусственного счастья.
– Не знаю. Он давно их не принимал, вроде как отвык уже. Может, часов на пять или шесть.
– Я не смогу его донести до дома.
– Оставляй тут. Он раньше так и жил в этом подвале. Отключался, просыпался утром, умывался в туалете, брал с собой пару бутылок и сваливал к себе домой, рисовать. Он же великий художник у нас.
– Ладно, надеюсь с ним ничего не случится.
«Хотя какая мне разница? – подумал в то же время я. – Ему ведь всё равно плевать на меня».
В одно мгновение я вдруг сильно возненавидел Людвига за его холод и безразличие. Я бы ещё терпел, если бы он меня ненавидел, был бы рад, если бы мы были действительно друзьями. А это... это не дружба и не товарищество, всего лишь привязанность. Глупая, человеческая привязанность.
Цепи сковывали меня всё сильнее.
Я выпил пиво на пару с Шиллером, вместе мы обсудили детали поездки. Он сказал, что едем мы не абы куда, а в Италию, на север страны.
– А деньги на Италию откуда? – удивился я, но потом вспомнил, что все вечеринки в «убежище» организовывает он сам.
– Деньги есть, не беспокойся. Отдохнём там, как следует. Не бойся, в долги я вас не вгоню, не такой я человек, – улыбнулся Шиллер, заметив мой задумчивый взгляд.
Мы посидели ещё пару часов, Шиллер помог мне отнести экзальтирующее тело Людвига в одну из приватных комнат, накрыли каким-то бордовым покрывалом из шёлка, вышли. Я допил пиво, решил попробовать тот виски, что Шиллер купил для «сбора» художников. Сделал глоток. Неплохо, пить можно.
– Я заберу с собой? – сказал я, поворачиваясь к своему временному собутыльнику.
– Конечно, у меня на складе полно этого добра.
– Откуда столько?
– Есть связи и деньги. Они всё решают, Адам, помни об этом.
– С такой жизнью, как у меня, о таком никогда не забываешь.
– И всё же я вижу, что тебе многого и не надо.
– Научился довольствоваться малым. Это отлично дисциплинирует, я серьёзно, лучше всякой армии и жестоких школ. Мама с папой, наверное, не одобрили бы мой образ жизни, но какая им уже разница, верно?
– Им просто плевать? – изумился Шиллер.
– Они просто мертвы.
Я попрощался с ним и вышел на холодную улицу. Блин, забыл попросить у него немного таблеток. Ну да ладно, в следующий раз заберу, может, та женщина ещё будет жива. Когда я проходил под аркой, она наклонилась возле какой-то машины, увлечённо разговаривала. Я стоял и смотрел, как она пытается выглядеть сексуально, в но в свои примерно пятьдесят семь эта женщина вряд ли могла сойти за хорошую проститутку. Меня удивляло, кто вообще покупал её услуги.
Тем временем, диалог этой женщины и того, кто сидел в машине закончился. Она открыла дверь и нырнула внутрь. Машина медленно поехала по дороге, свернула в следующий двор.
Я отчего-то пошёл следом. Свернул и увидел, что машина проехала ещё метров сто, встала возле стены одной из многоэтажек, закрывающих солнце. Двигатель выключился. Время замерло.
Через буквально пять минут оттуда послышались крики, стоны, стук ладоней о стекло. Я подумал: «А она ещё ничего», но уже после тридцати секунд понял, что что-то пошло не так. Крики становились всё громче, казалось, я смог различить слабое «нет, не надо», но тело моё застыло на месте, и я ничего не мог с ним поделать.
Крики всё ещё доносились оттуда.
Вдруг все мышцы в теле словно прошибло током, и я побежал к машине на всех парах. Я взял бутылку виски и разбил о ближайшее дерево. Неплохое оружие для начинающего грабителя с улицы, но никак не для спасителя.
Чем ближе я подбирался, тем отчётливее слышал мольбу о помощи и плач. Сквозь слегка затенённые стёкла я видел, что мужчина перевалил ту старую женщину на заднее сидение и уже снимал свои штаны, еле сходившиеся на нём. Она продолжала отбиваться и даже один раз чуть не ударила его каблуком прямо в глаз.
Я открыл дверь, с первого раза не поддалась. Похоже, сквозь крики насильник меня не услышал, и я решил действовать радикально. Я замахнулся и со всей силы ударил по стеклу. Оно, не выдержав удара, с треском разлетелось на миллионы осколков. По инерции кулак остановился у головы мужчины. Тот наклонился вперёд, закрывая голову руками, но всё равно у меня получилось зацепить его.
Моя правая рука была в крови. Капли падали на мостовую и громким хлюпаньем падали в снег, невольно окрашивая его в красный.
– Какого чёрта?! – взревел мужик, разворачиваясь. В его глазах горела ярость, нос с горбинкой раздувался от выдаваемого воздуха. Через его толстую спину я увидел ту женщину: всю заплаканную, с порванной одеждой.
– Оставь её в покое, – с металлом в голосе сказал я. – Ты же слышал, что она сказала, что не хочет.
– Не твоё собачье дело, урод. Катись отсюда, пока я друзей своих не позвал!
– А что, один на один выйти ты боишься? – с издёвкой сказал я, злобно ухмыляясь. – Кишка тонка, да? Я так и знал! У таких как ты кроме сурового говора ничего и нет.
– Ну всё, ты у меня получишь, – он застегнул штаны и распахнул дверь с разбитым стеклом. Ещё несколько осколков со звоном упали на дорогу.
Я встал в стойку, спрятав разбитую бутылку за спиной. Он приготовился нападать, вернее, сразу же перешёл в наступление. Сначала сделал правый хук, я увернулся в последнюю секунду, ударил его остатком бутылки по голове (та разбилась ещё больше). И только потом понял, что совершил большую ошибку.
Мужчина как камень рухнул на грязный снег. Из его лысого черепа торчали толстые осколки стекла, кровь лилась на дорогу.
Я развернулся к женщине, она сидела, вжавшись в противоположное кресло машины.
– Иди сюда, быстро, – сказал я тихо.
Та не пошевельнулась.
– Иди, он тебя больше не тронет, – сказал я максимально дружелюбным голосом, понимая, что он больше вообще ничего не тронет.
Она аккуратно выглянула из машины и еле удержалась, чтобы не закричать от ужаса. Я закрыл ей рот ладонью.
– Знаю, знаю, это полный... так, ладно, помоги мне затащить его обратно, пока никто не увидел.
– Я... я не могу... – она была готова разреветься, но я ей не позволил. Дал ей освежающую, беззлобную пощёчину, и проститутка тут же пришла в себя.
Молча мы загрузили тело обратно в машину. Я понимал, что так просто мы оставить его не могли – рано или поздно тело могли обнаружить полицейские или просто кто-то из людей. Нужно было попросить помощи. И я знал, к кому побегу.
– Жди здесь, я сбегаю за помощью, – сказал я и, немного помолчав, добавил. – Ты в порядке?
– Какой к чёрту порядок? Я совсем не в порядке. Иди за помощью, я посижу с этим ублюдком, вдруг очнётся.
– Это вряд ли, ты посмотри как глубоко вошли осколки.
– Не важно, иди быстрее, пока я не передумала и не убежала к чёртовой матери.
Я кивнул и побежал за Шиллером. Тот всё ещё сидел на своём привычном месте и раздавал всем подряд свои таблетки. Увидев меня, с кровью на руках, он отвёл меня в туалет и помог обработать раны.
– Тела есть? – тут же спросил он, запирая за собой дверью.
Я лишь смог кивнуть.
– Ты его... убил?
– Он хотел изнасиловать женщину. У меня на глазах увёз во двор и... дальше сам понимаешь.
– Понимаю, – вздохнул Шиллер, доставая из аптечки йод и марлю. Обработал раны от осколков – йод очень щипал порезы – и замотал в марлю. Похоже, моей правой руке категорически не везло в этой жизни.
– Пошли, отвезём его куда нужно.
Мы выбежали из подвала и сели в его машину, «Фольксваген» пятьдесят четвёртого года выпуска. Заехали в следующий двор, машина по-прежнему стояла на месте. Я лишь боялся, что женщина убежит, оставив тело на нас двоих.
– Слушай, – как-то неуверенно начал я, – та женщина...
– Что с ней? Тоже умерла?
– Нет. Она... таблеток твоих хочет. Постоянно спрашивает меня, когда видит. Может, отсыпешь ей немного?
– Мне не жалко, всё равно скоро новые привезут.
Мы загрузили тело в багажник, усадили шокированную женщину в машину и, вырулив из двора, поехали прочь, в пригород.
Выехали за его территорию только спустя десять минут. Всё это время мы молчали, солнце лениво освещало огромные просторы этих пустых, замёрзших земель, покрытых снегом и пеплом. Стоило въехать в лес, как я почувствовал, что напряжение меня отпускает.
– Как вас так угораздило, дамочка? Как вас зовут? – Шиллер вдруг решил разрушить купол тишины.
– Агнес, – только и вымолвила она.
– Послушайте, Агнес, вы потрясены не меньше моего, – он бросил на меня мимолётный взгляд. – Но соберитесь, я со всем смогу разобраться. Он вас больше не побеспокоит.
– А вдруг его дружки выйдут на мой след? – Агнес еле слышно всхлипывала. – Или ещё хуже – на ваш?
– Об этом не беспокойтесь. Мы разберёмся.
Мы съехали с добротной лесной дороги в какую-то грязную колею, проехали ещё где-то пятьсот метров, пока не оказались на небольшом кладбище. Шиллер остановил машину недалеко от входа, заглушил мотор. Мы вышли и осмотрелись.
В лесу царила полная тишина и полумрак. Даже несмотря на то, что листва с деревьев давно спала, сквозь толстый покров ветвей проникало мало света, и внизу оказалось довольно сумрачно. Я почувствовал, как за ворот пальто забежал холодок. Агнес вжалась в свою старую дублёнку и со слезами на глазах шла на кладбище.
Мы с Шиллером вытащили тело, принесли к старой могиле. Я не стал спрашивать, откуда он знает это место, да и не моего ума дело. Мы положили его в старый, престарый гроб, кое-как заколотили старыми гвоздями, покрытыми ржавчиной, буквально выкинули в неглубокую могилу.
– Давно её тут вырыл, на всякий случай, – говорил друг, держа одну часть гроба. – Не думал, что когда-нибудь придётся воспользоваться.
– Я не специально, – ответил я.
– Тебя никто не винит. Это была самооборона.
Мы взяли лопаты, начали закапывать тело. И только спустя пару минут я услышал, как из гроба доносятся слабые стоны. Шиллер, похоже, тоже их услышал и просто посмотрел на меня и прошептал:
– Не слушай. Просто закапывай.
Он кричал всё громче и громче. Сердце моё сжималось. После такого определённо нужно выпить. И много.
Когда всё закончилось, мы поехали обратно. Агнес за всё это время не проронила ни слова. Утирая грязной рукой растёкшийся слишком яркий для её возраста макияж она смотрела в окно, и слёзы сами катились из её старческих глаз. Казалось, она набрала ещё десять лет и теперь выглядела совсем уж не на уровень элитной проститутки. Однако всё это было неважно. Важным было лишь то, что мы это пережили, что мы смогли закопать человека заживо, что я... я смог убить человека голыми руками, уже во второй раз в своей жизни.
И никто об этом никогда не узнает. Кроме тех, кто участвовал, ни одна живая душа не узнает, что я могу убивать.
А я ведь клялся когда-то давно, что никому не причиню зла, что никто не пострадает от моей руки или слова. Я наделся на то, что это поможет мне избежать смертей, конфликтов и ссор. В итоге я говорил людям гадости, убивал их, безбожно пил, делал всё, чтобы быть совершенно другим человеком. И снова моя правда оказалась верной. Я стал тем, кого так ненавидел в детстве.
И это ненормально. Совсем ненормально.