Бездна

Я сидел в кафе напротив своего пансионата и держал в руках слегка помятый листок бумаги. На столике возле стены стоял мой любимый шотландский кофе и солёные крендели. Людей вокруг было не много, я был, можно сказать, практически один. Молодая пара вошла внутрь вместе со мной и опустилась на стулья возле панорамного окна, мечтательно смотря на улицу, где уже начинали бродить уставшие люди.
Я никак не мог заставить себя прочитать письмо. Рука дрожала, буквы слегка расплывались, с самого утра голова буквально раскалывалась. С бодуна читать важные письма стало для меня невыполнимой задачей.
Ко мне подошёл кельнер.
– Что-нибудь ещё? – спросил он, прикрывая своё презрение фальшивой улыбкой.
– Нет, спасибо.
– Если что-то понадобится, обращайтесь.
– Обязательно, – я медленно кивнул и поджал губы, и кельнер удалился.
Я, наконец, смог вчитаться в текст, сделав большой глоток кофе:

«Я рада, что с тобой всё в порядке. Приеду ближе к Новому году, может немного позже. Вещи уже собрала, много не беру, ибо приеду ненадолго. Напиши адрес, где ты живёшь, остановиться мне больше негде.

Твоя Элизабет»

Я вздохнул с облегчением. Она уже собралась, она точно приедет и будет со мной. Внутри, казалось, забрезжил свет надежды, теперь он освещал мне путь. До Нового года оставалось чуть меньше недели, люди вовсю начинали готовиться к празднику. На огромной площади в центре Нордена уже стояла ель – не очень высокая, но богато украшенная, – по всем улицам начали развешивать электрические гирлянды, и ночью, когда солнце стягивало вместе с собой синее безоблачное небо, обнажая естественную черноту, весь город и даже пригород сияли безмятежными яркими огнями, предвещающих начало чего-то нового. Не только года, но и новой жизни.
Так утешали себя многие, недовольные своим существованием: гнилым, мерзким, отвратительным, бездушным и бессмысленным. Каждый их день был сплошным мучением, каждое утро многие из них мечтали умереть, освобождая себя наконец от тяжести отвественности, что легла на их плечи. Их неготовность к взрослой жизни сыграла с ними злую шутку. Таким, возможно, был и я сам. Ушедший из родительского дома в восемнадцать лет я оказался брошен в огромный серый мир, которому, по правде говоря, было плевать на меня. Люди ничего от меня не хотели, они были самодостаточны, а мне была нужна хотя бы толика внимания. Одиночество съедало меня все время, пока я учился на западе страны, а затем, когда вернулся, вроде бы почувствовал себя спокойнее. Я научился терпеть себя, свои глупые мысли, неразборчивые голоса в голове. Но чем больше времени проходило, тем меньше я был уверен в том, что одиночество – мой удел.
Я оплатил счёт, принесённый кельнером и вышел на улицу, вновь оказался у себя. Миссис Ройт смотрела на меня спокойно, изредка выглядывая из-за очередного бульварного романа.
Она не успела ничего сказать, затрещал телефон. Габриэла кивнула, мол, это тебя.
Карла.
– Что ты хочешь? – спросил я. – Опять муж выгнал?
– Нет, теперь он сам ушёл, – спокойно ответила она.
– Ты как-то спокойно об этом говоришь.
– А чего мне бояться? Если он ушёл, то появится не раньше чем на следующей неделе. Опять будет со своими потаскухами шляться, я привыкла.
– И ты всё ещё его любишь?
– Конечно. Ты придёшь?
– Не знаю нужно ли.
– Мне тебя не хватает. Ты отличный друг, – Карла рассмеялась, я почувствовал, что она уже пьяна.
– Уже пьёшь одна? – усмехнулся я и оглянулся на холл. Габриэла делала вид будто не слышит моего хриплого голоса.
– Не смогла больше терпеть. Так мне тебя ждать?
– Конечно, назови адрес.
Она назвала.
– Хорошо, скоро буду.
– Жду.
Я добрался до того же перекрёстка, куда обычно её провожал. Теперь мне предстояло перейти его и оказаться там, где ещё неделю назад не смог бы появиться. Страх всегда берёт своё.
По тёмному переулку, мимо сверкающих зимних огней, мимо машин и успешных людей, мимо одинаковых лиц и линий, зданий и неба, я прошёл к небольшому дому во одном из дворов. Забрался на четвёртый этаж. Нашёл нужную дверь – дверь была ни к чёрту – и постучал. Целую секунду я слушал тишину, после чего дверь распахнулась. Карла стояла в тонком шёлковом халате, она улыбалась, держась одной рукой за ручку двери, а другой сжимая бутылку виски.
– Я как раз начала пить, – улыбнулась она и потрясла почти пустой бутылкой у меня перед глазами. – Проходи.
Я опустился в кресло, она подала мне полную рюмку.
– Что у вас опять случилось? – спросил я.
– Да ничего. Опять ревнует. Меня всегда это заводит. Не знаю, как я с ним ещё живу, но почему-то уйти от него не могу. Да и некуда мне идти, я никому не нужна в этом мире.
– Никто никому не нужен, – вздохнул я, залпом осушив рюмку. – Это основа жизни. Не думаю, что могло бы быть иначе, мы ведь люди.
– Могло бы, могло, – помотала она головой. – Где любовь, где дружба и порядочность, мир, где каждый мог бы быть собой, где все были бы друг другу нужны.
– Тогда бы это был мир рабовладельцев. Зависимость – самая страшная вещь после беспробудного пьянства.
– А ты чем занимаешься, если не этим?
Я громко рассмеялся. Она ведь была права. Я всегда был пьяный, когда видел её. Пару раз приходил на работу с бодуна, разбил несколько тарелок, получил выговор от Гумберта. Вечно молодой, вечно пьяный. Вечно стар в душе, вечно пьяный в ней же. И кого же тогда я из себя представляю?
– Ты права, но я делаю это осознанно. Это контролируемое падение, Карла. Этому ещё поучиться нужно, требуется особый талант.
– Чтобы быть пьяным в стельку, не нужно много мозгов, – возразила она и отпила немного из горла новой бутылки виски. – А вот чтобы вовремя остановится... нужно хоть каплю разума.
– Ну это с тобой не про нас. По крайней мере сегодня.
Мы стукнулись бутылками, и каждый сделал большой глоток. Карла встала и включила радио. Играла классическая музыка, громкая и мелодичная.
– Ненавижу классику. Все эти холёные зады, напомаженные лица, надменность в глазах. Чистоплюи. Им слово скажи, они сразу хватаются за головы и вопят: «Что же это такое? Мы все так скоро вымрем! Деградация общества!». Смешно, ведь по большей части они и тянут нас на дно. А сами говорят, что нравственность спасёт всех.
– Нравственность – это всего лишь рамки, в которые люди загоняют сами себя.
– И подыхают от этого.
Я кивнул в знак согласия.
Ночь наступила неожиданно. Карла сказала, что хочет немного прогуляться. Даже начала стягивать с себя свой халат, но я вовремя её остановил.
– Куда ты пойдёшь в таком виде?
– Да куда-нибудь, чёрт его знает. Дай мне одеться.
– Давай останемся здесь, вдвоём. Зачем нам другие люди? – я аккуратно усадил её на край кровати.
Карла долго молчала. Затем вновь натянула халат.
– Ты прав. Давай останемся. Я хочу выпить.
Мы выпили ещё. Затем у Карлы закружилась голова, она захотела спать и прилегла на кровать. Я стоял и не знал, что делать: то ли остаться с ней, то ли уйти, оставив её трезветь до утра. Хотя я и сам был не в состоянии куда-либо идти. Голова кружилась, немного тошнило, казалось, одна секунда занимает целую вечность, краски уже начали размываться.
Я присел на другой край, потрогал Карлу за плечо.
– Можно я переночую у тебя?
Она пробормотала что-то типа: «Даконечнооставайся». Я стянул с себя одежду и лёг под одеяло. Понял, что ещё совсем недавно под этим одеялом она занималась любовью со своим мужем, а теперь здесь лежал я, простой парень из провинции, не знающий, что делать со своей пьяной подругой.
Всю ночь я не сомкнул глаз. Мысли обуревали меня пуще прежнего, каждая секунда была мучением и новой порцией боли, от которой ещё больше хотелось закрыть глаза навсегда. Мне было неприятно, кто я и что делаю со своей жизнью. Приехал сюда, чтобы начать всё заново, а в итоге... я стал похож на своего отца. Такой же пьяница: безуспешный, безынициативный и бесталанный. Кем я хотел бы стать... кем бы хотел не стать... эти два вопроса извечно задавала мне мать, пока была жива. Говорила мне, как жить так, чтобы меня уважали и любили все вокруг. А я, маленький ребёнок, только это и слушал. Вот и вырос – обыкновенный человек, старающийся понравиться всем и сразу. Но, как говорится, за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь. Так и случилось. Никто не был от меня зависим, а я стал зависим практически ото всех. Цепи сковали меня ещё крепче, и я чувствовал, как кончается воздух. И стоит приехать Элизабет, как я тут же камнем пойду на дно.
Но в этот момент я буду счастливым. Может быть, самым счастливым на земле.
Ночь прошла в раздумьях, я так и не смог заснуть. Когда наступили предрассветные сумерки и солнце только-только грозилось выйти из-за горизонта и вновь начать резать глаза своим ярким светом, я поднялся с постели в холодной обшарпанной квартире обычной официантки и стал одеваться.
Карла проснулась от шороха одежды. Посмотрела на меня.
– Куда ты?
– Мне нудно идти. Дела появились.
– Кто она? – настороженно спросила она.
– Нет у меня никого, – вздохнул я. – Просто... неправильно это. Совсем неправильно. И живу я не так, но остановиться не могу. Звони, если нужна будет компания, я всегда готов.
– Ну и иди к своим шлюхам, оставь меня в покое, – злобно пробормотала она и швырнула в меня рюмку. Та разбилась о стену, и осколки остались сверкать на полу.
– Послушай, Карла...
– Уходи. Если не уйдёшь, я позвоню в полицию.
– Хватит, что за детский сад? Мы взрослые люди, почему ты себя так ведёшь?
– Я позвала тебя, чтобы отомстить мужу. Ни разу не изменяла, а теперь пусть посмотрит, как я с другим мужиком развлекаюсь. А ты... ты даже не притронулся ко мне. Ты не мужик!
– Я не обязан быть кем-то. Мне достаточно быть собой.
– Пошёл к чёрту из моего дома! Ненавижу! – Карла зарыдала и зарылась в одеяла, я видел, как дёргался бесформенный силуэт, когда она громко всхлипывала.
– Добрых снов, Карла, – тихо сказал я, стоя в дверях. – Не злись, я просто ужасный любовник.
– Ты просто скотина! – крикнула она из спальни.
– Согласен.
Я закрыл дверь с той стороны.

Утром ко мне пришёл Людвиг, сказал, что наше путешествие набирает обороты.
– Шиллер предложил целый прибрежный тур по городам. Будем веселиться дни и ночи напролёт! Разве не здорово?
– Не знаю, – кротко бросил я, допивая уже третью рюмку коньяка. – Мне всё равно, куда мы поедем.
– Что случилось? – друг слегка прищурился. – Позавчера всё было нормально.
– Поссорился с подругой. Она хотела изменить мужу со мной, а я отказался. Она просто меня выставила, угрожала полицией, если не уйду.
– Мда-а-а, – протянул Людвиг, – Ничем тут уже не поможешь. Не переживай. Всё будет хорошо.
– А если нет?
– Ну как нет? Мир меняется, и ты, и я, и даже та девка. Она успокоится, извинится, а твоя совесть будет чиста.
– Надеюсь, что так.
Мы продолжали сеансы рисования, уже молча. Я смотрел на солнце, оно резало глаза, но теперь мне почему-то было всё равно. Оно мне было противно, солнце всегда лишь мешало этому миру. Хотелось бы, чтобы его не стало хотя бы на пару дней, подумал я, даже не щурясь.
Ненависть – это самое постоянное чувство. Ни любовь, ни дружба, ни даже привязанность. Одна лишь ненависть вечна. Люди всегда были такими... завистливыми, гадкими, подлыми, жадными, глупыми и безрассудными. Но не злыми, злых людей не бывает, бывают лишь плохие поступки, которые эти люди совершают. И ненависть – главный двигатель всех этих деяний.
Вечером вновь позвонила Карла. Она просила прощения за вчерашнее.
– Я не злюсь, – только и ответил я.
– Ты правильно сделал, что не дал совершить такую большую ошибку, спасибо тебе, – взволнованно говорила она, громко дыша в трубку. – Ох, сколько раз я тебя уже благодарила, наверное, это я просто никудышная подруга.
– Нет, всё с тобой хорошо. Не думай об этом, встретимся на работе.
– До скорого.
Она повесила трубку.
В тот вечер Людвиг зашёл за мной, и вдвоём мы вновь ушли напиваться. Только сидя там, в той старой квартире, смотря на гранёный стакан с водкой, я думал о том, кем же я стал. Какая ирония преследовала всех нас! Мы обещаем родителям, что не будем пить и курить, что не будем ругаться матом, говорим, что ненавидим таких людей так же сильно, как и они. А в итоге сами становимся теми, кого так сильно ненавидели в детстве.
Однако ещё хуже ненависти было только одно чувство.
Безразличие.
Я оглянулся. Тим и Линда опять ссорились, Людвиг пил и смеялся, предлагал каким-то двум парням поспорить с ним, а я сидел один, слушал музыку из граммофона, думал не пойми о чём. Эти мысли убивали меня. Медленно, но верно. И что ещё больше убивало во мне человека, так это осознание того, что этим людям на меня плевать, я им не нужен для жизни, но они мне нужны, по крайней мере, пока не приедет Элизабет.
Я вышел на улицу, закурил. Вокруг меня не было людей, машин – вообще ничего. Сплошная пустота ночи, погасшие окна в домах, фонари, бездушно освещающие занесённые свежим снегом дороги. Я посмотрел вверх.
На крыше нашего убежища от всех проблем сидел огромный монстр, молчаливый посланник смерти, Жнец и увлечённо смотрел в открытое окно, откуда лились свет и громкая счастливая музыка.
Я знал: скоро кто-то из нас умрёт.