11
Тусклый свет помещения был освещен обезумевшими лицами, наполненными счастьем. В глазах каждого безумца читался интерес, вовлечение к своему нравственному делу, которым они сейчас занимались. Свет маленький ламп на потолке был тусклым и слабым, он отдавал от себя желтоватый свет, значительное тепло и омерзительное жужание по всей местности. Я находился в углу всего помещения, вдали от всех людей и тел, которые усердно пытались вырезать что-то из цветных листов бумаги, жутко скрипя ножницами. Ножницы были столь тупыми, что просто драли бумагу, не оставляя от нее ничего живого. Вокруг этого мастер-класса бродили озверевшие охранники, которые стоили угрюмые гримасы, рассматривая каждого психа.
Я же втыкал свой взор на куда более приятное зрелище, чем на цветную бумагу. Я смотрел на Юлю. Выглядила она, как всегда, превосходно и очаровательно. Тусклые черты ее лица, которые были острыми и властными, покрывались бледным слоем кожи. Черные линии поб глазами были похожи на тени, как будто она пришла сюда после похода к визажисту. Серьезный и усталый взгляд был направлен в одну сторону, в противоположности от меня. Ее длинные и богатые волосы были собраны в хвост, но он не смог совладать с их длинной, ведь длина была значительная и заметная. Белая униформа, с черными заклепками сзади выглядила на ней жутко огромной, но в тоже время до чертов сексуальной. Она была единственной девушкой тут, которая привлекала меня. И я направил свои шаги в ее сторону.
По пути из мутного туннеля прямиком к ней, я отстукиваю по стене спонтанную комбинацию, не задумываясь, что я имел ввиду на ащубкк морзе. Еще один шаг уменьшает расстояние между нами, а она вмиг поворачивается в мою сторону, в попытках найти источник звука. Думаю, эта ночь была для нее запоминающейся, ведь не каждую ночь ты общаешься азбукой морзе. Ее зрачки вмиг расширились, а затем глаза сузились, встречая меня безразличным выражением лица.
— Здравствуй, — подсаживаюсь к ней и говорю привычную реплику, наблюдая за ее эмоциями. Увы, их не было.
— Здравствуй, — отвечает блондинка. — Зачем подошел? Опять будешь играть со мной в азбуку морзе?
— Пропах! — резко закричал я, а после получил вопросительный взор в свою сторону от посторонних и от девушки, сидящей рядом. — Я хотел лишь спросить, почему ты ничего не вырезаешь? Неужели, за столь многие года в психушке все же срослись?
Зрачки девушки значительно расширились, когда мои реплики ударили ей в слуховой аппарат. Ее брови сошлись воедино между переносицей, а после она убила свой взор в или глаза, отвернувшись. Эта картина могла сказать о том, что она задумалась. Я видел и ощущал, как в ее сознание проскакивают пугающие мысли, возможно, устрашающие вопросы. Которые она и хочет задавать, открывая рот и вглатывая в себя больше воздуха из этого душногл помещения.
— Откуда ты знаешь, что я нахожусь тут годами? — прозвучал голос недалеко от меня. Голос, наполненный безразличием, безэмоциональной маской. Ее веки вновь нависли над глазом, полностью расслаблялись, создавая ощущение, что девушка скоро провалиться в сон.
Мое собственное эго наклонилось ближе к ней, прислушиваясь к ее дыханию. Казалось, что его и вовсе нет, ведь грудная клетка не содрагалась от затяжки воздуха, как это происходит у меня. Казалось, что в этом человеке все настолько прекрасно, что у нее нет органов. Ее худощавое тело заставляло всплакнуть, и принять, что это место плачевное для здоровья и жизни многих. Казалось, что в ее теле нет органов, ведь сквозь белоснежную ткань одежды можно было разглядеть выпирающие кости.
— Любовь моя, за пределами этой больницы тебя знают все, — шепотом начинаю я, — Знают, как близкую пострадавшей... Твоя фотка была приклеина на каждом столбе, тебя искали, детка.
Напряжение среди мгновений наших тел наростало с неимоверной силой. Затхлый запах нервов веело вокруг, окутввая тысячи сердец, заставляя их биться в унисон. Через пару секунд мне все же удалось услышать нервные удары ее грудной клетки, удалось разглядеть единую эмоцию на ее лице — волнение. Словно она погрузилась в воспоминания, в короткие отрывки своей памяти. Словно она развидела белый свет перед глазами, и память вернулась на места, сопровождая это влияние побочными судорогами, словно ее губы нежно обхватили едкую смесь, от которой несло дымом, словно ее алые губы, пропитанные кровью, вдыхали горечь табачных изделий, а после ее тело начало протестовать, вызывая защитные судороги на руках. Словно в ее голове сейчас собирается воедино своеобразный пазл, который отведет ее к разгадке той тайны, над которой она так морочила голову.
— Кто же это мог сделать? Может, твой близкий человек? Человек, с которым по венам у вас течет родная кровь? — продолжил я, наблюдая, как ее ноздри увеличились в размерах, когда ее грудь полноценно вдыхала поток воздуха.
— Что тебе известно об этом? — все же произносит девушка, глядя в пустоту.
— Это была твоя сестра, крошка..
Евгения Олеговна
Сидя в просторах своего кабинета, я размышляла. Размышляла, пока новые потоки ветра ударяли в мое лицо, словно ласкали ее. Я размышляла о новости, которую узнала несколько дней назад. Размышляла, к чему приведет последствия той ночи, размышляла, усердно ища в газетах информацию про это событие. Ничего нет. Я размышляла, чем я могу помочь и насколько сильно, чтобы предотвратить это. Иначе, смерти будут сыпаться без остановок. И все мои размышления в моем запутанном подсознании привели меня к выводу, что мне стоит сходить туда. Сходить в морг, сходить в подопытную. Но пока это невозможно, ведь прошло не мало лет с того, как окружающие пределах начали догадываться об этом. Эту железную дверь заперли на код-пароль, ее заперли железными цепями. И единственный выход, чтобы пробраться туда — отключить электричество.
Последовал стук в дверь, скрывающий за собой секретный код, который звучал словами в моем голове: «Мне безопасно открывать». В дверь вошла Марина.
— Женя, нам стал известен список следующих подопытных. Андрей Николаевич вновь принялся играться с этим...
— Но... Кто следующий?
— Даниил Милохин.
Даня
Улыбка девушки озаряло все вокруг, наполняя эту комнату живой и счастливой атмосферой. Она была тут, словно солнце, которое взошло рано утром над городом, и вселяло своим видом хороший сон и потоки пробуждения тела. Я долго пытался поднять ее и вывести к нашим сородичам, психам, но все было тщетно. И только тогда, когда я попытался вырезать ее лицо, она огласила войну. И в данный момент мы находимся в центре этой комнаты, с ножнями в руках, пытаемся вырезать лица друг дружки. И в данный момент этого дня, я впервые услышал ее искренний смех, который эхом раздавался в моих ушах, пробираясь в недры тела и ударяя в мое подсознание, пока я пытался запомнить каждый мимолетное звучания ее смеха.
— Я уже почти все сделала! — говорит девушка, всеми силами усердно пытаясь скрыть свое творение от моих любопытных глаз, когда я, как мог, пытался заглянуть к ней. Она орудовала всем, чем только можно. Клей, ножницы, цветной глиттер, все побывало в ее руках, пока в моих лишь ножницы и клей.
— Мне уже не терпится посмотреть на твое «творение»! — отвечаю я, немного посмеиваясь, доделывая самые микроскопические детали ее лица.
Была бы моя воля, ловкие руки, и умения орудовать ножнями и бумагой, я бы подметил в ее лице все. Я бы подметил ее усердный и усталый взгляд, который скрывался под нависшим веком и стопкой гучтлых ресниц, подметил ее тонкий и острые черты лица, ее скулы, сладкие губы малинового оттенка, словно те сладостное варение, которое так и мянит к себе. Я бы подметил ее тонкие изгибы фигуры, ее богатой длины волосы, подметил бы ослепительную улыбку, которая, словно солнце, заставляло слепо жмуриться от потока солнечных лучей, таких горячих и ослепительно ярких. Был бы я художником, я бы все картины посвятил этой невероятной красоты девушке. Я бы создал из нее искусство, ведь она — самое настоящее творение Всевышних. И через пару секунд я покажу свое убогое творение, сделано обезумевшей душой безумца.
— Я все! А ты?
— Я тоже готов, — подмечаю я, и мы договариваемся показать свои работы на счет три.
— Один! — прозвучало из уст девушки, когда она, все так же усердно, пыталась спрятать свою работу у себя за спиной. Я же, в свою очередь, делал тоже самое, как глупый ребенок.
— Два!
— Три! — прозвучало эхом в этом помещении и из наших спин показались наши работы. Рассматривая работу девушки, я с первой секунде залился звонким смехом, откидываясь назад, она же засмеялась через несколько секунд.
Рассматривая ее творение, я отчетливо дал себе понять, что она пыталась изобразить гоблина. Острые уши, которые выпирали самыми первыми, толстое лицо, такое же тело, маленькие руки и нижние конечности тела, большой и угрюмый нос. Все это было сделано из зеленого, словно грязного болота, картона, а тонкие и изумительные черты лица были присыпаны розовыми блестками на тонкий слой прозрачного клея. Я же вырезал небольшой круг, а вокруг небо на клей приклеил худощавые полосочки, и изобразил унылую улыбку. Я пытался изобразить солнце.
— Ты считаешь мое лицо солнцем? — сквозь смех спрашивала она, придерживаясь за живот от болевых пороков смеха.
Да, я ассоциирую ее с солнцем. С ярким солнцем, которое освещает тусклую и злобную тьму этого помещения. Она единственный человек, который вызывает у меня такие странные, трепетные ощущения. Она — единственная причина, по которой я просыпаюсь утром. Возможно, это глупо, ведь мы знакомы несколько дней, но это неистовая правда.
— А ты считаешь меня одной из этих громил? — мой указательный палец направился в сторону стопки охранников, которые, как гуси, держались вместе и изредка осматривали помещение, стоя сквозь прозрачные двери.
— Ода, ты чем-то похож на них!
— И чем же, интересно?
— У тебя такой же пронзительный и осматривающий взгляд на всех тебя окружающих, ты так же, будто выслеживаешь их поведения, как один из охранников. И, знаешь, если бы ты не был одним из заключенных, то тебе бы подошло быть одним из охранников. Такой же грозный, крупный и сильный, ты бы держал в страхе всю больницу!