7
Евгения Олеговна
Я работаю здесь, сколько себя помню. И работаю с семьей Гаврилиных, сколько себя помню. Каждая моя смена состоит из 15 часов, каждые пять дней. И каждый день, утро, ночь, в любое время суток, я работаю над расстройством личности Юли. До этого работала с ее отцом, но... и с ее сестрой. Но то, что случилось с ними должно навеки вечные остаться загадкой, остаться тайной, тайной в этих сероватых стенах. Никто не должен знать, что здесь случилось, и мы изо всех сил пытаемся скрыть это от внешнего мира.
Я потеряла своего сына, и теперь Юля стала моей дочкой. Я стала заботься о ней, вкладывать все свои силы. Кто, если не я, пытался уберечь ее от устрашающих пыток, которые хотели осуществить с ней? Я всегда спасала ее, и буду бороться до последнего. Я не позволю, чтобы эта невинная девушка прожила в заточении всю свою жизнь, я не позволю своим глазам увидеть ее первые седые волосы, и резкую сменку поведения... Я не позволю видеть, как у нее портиться зрение из-за старости, я не позволю видеть, как она умрет в этих стенах, за которыми стоит столько ужаса... И который скрывается по сей день. Юля умная девочка, очень мудрая и рассудительная. Я не верю, что она — псих. Она просто сошла с ума здесь. На нее повлияло давление со всех сторон, окружение психически больных людей, и заточение тут.
Из своей мыслей меня вывел приглушительный стук, который имеет за собой зашифрованный код, что это персонал. Открываю дверь, и вижу перед собой напуганную Марину — ту девушку, которая осматривает пациентов, делает им терапии, зашивает раны, и в случае нервных срывов, они отсыпаются именно у нее.
— Женя, случилось нечто ужасное... — молвит Марина, заходя в мой кабинет, и закрывая за собой дверь на ключ. Она старается говорить как можно тише, чтобы эти стены, которые имеют и уши, и глаза, ничего не услышали...
— Что, что такое?
— История повторяется... Как несколько лет назад, — Марина настороженно присаживается на ближайший стул.
— Неужели...
— Да. Случилось то, чего мы так боялись. Смертельные опыты снова начали проводиться... Ее убили. Она умерла, Женя! Умерла! — Марина тревожно кричала, хоть и пыталась это делать шепотом, но все же она перебралась на обычный тон голоса.
И именно этого я боялась. Боялась до мурашек по всему телу. И каждый раз, засыпая дома, проваливаясь в глубокий сон, я вселяля самой себе надежды, что такого больше не повторится. То, что случилось несколько лет назад пугает даже тем, что это событие нельзя разглашать. О нем знают далеко не все, даже не все охранники. О нем знаеют несколько людей... Знают все до мельчайших подробностей. Остальные просто догадываются, и проводят различные опыты в своей голове, чтобы прийти к правдимому резуальтату. Это... не должно, черт, не должно быть сейчас, наяву, мы не должны допустить того, чтобы Анастасия допустила ту же ошибку... Нет, не сейчас, не сегодня, никогда, она не имеет права!..
Она будет действовать тихо и рассудительно, будет следить за каждым божим шагом любого человека, находящегося здесь. Она будет действовать медленно, но мудро, придумываю каждую деталь, каждый ход, каждый шаг. Она, как никто другой, знает о всех психах все. Абсолютно все. Начиная с даты их рождения, заканчивая тем, сколько они имеют родинок на телах... И она будет руководить тем, чтобы пациенты пропадали... неожиданно. Пропадали, и больше не появлялись. Она вновь захотелч осуществить начатое, то дело, которое не закончил ее отец. О боже!
— О нет, нет, нет... мы можем что-то сделать? Что мы можем сделать, чтобы остановить ее?! Есть же что-то!
— Я... я не хочу тебя огорчать, Женя, но... у нас нет ничего, что мы можем использовать против нее. Мы не сможем встать против нее, иначе с нами произойдет тоже самое... что и с ними, с психами... Женя, понимаешь, насколько это страшно? Мы снова оказываемся ее куклами и пешками, Женя! Мы снова должны будем молчать, и вкалывать дозы запрощенного успокоительного, чтобы усмирить их, чтобы они не поняли! О бог ты мой, Женя!
Юля
Стук в мою дверь. О, кто же там? Неужели за мной пришла моя смерть, или снова мой отец, чтобы протянуть мне руку, и пойти за ним, в вечные муки, и в вечный покой? О, нет, я не угадала. Со мной происходит что-то странное, что-то... странное, мутное и веселое. Мне весело. Настолько, что мне хочется смеяться. Жизнь стала прекрасней настолько, что я готова нюхать цветы целыми днями, и наслаждаться голубыми облаками неба! О боже.
— Юля, привет, — прозвучало из дверного проема, когда в него зашел кто-то... Рома.
— Ой, привет, Ромочка, — с трепетом говорю я, все так же лежа на своей кровати.
Мои движения скованы. Я... Я... прикована цепями к кровати. Это случается редко, эта большая редкость, которая происходит именно со мной. В моей памяти проявляются смутные отрывки воспоминаний, и я понимаю, что сорвалась. У меня случился... срыв. И это за грани ужаса! Что мне, черт возьми, вкололи?! Почему мне так хорошо и весело, что меня даже не заботит то, что кто-то мог пострадать под моей раскаленной рукой? Зачем я вообще назвала Рому "Ромочкой"? Мой пульсирующий висок отбивает некий ритм в такт моему сердцебиению, вновь отрывки воспоминаний пробегают по моим жилам, возвращая меня в реальность. Я смутилась и помрачела, пытаясь двинуться, но все безрезультатно. Цепи слишком приклеили меня к кровати, что я даже не могу пошевелиться.
— Как ты себя чувствуешь?
Конфеты. Парень. Дружба.
— Тебе уже лучше?
Отрывок из памяти про мои срывы...
— Юля, все хорошо?
Я... бросаюсь на парня. И впиваюст ногтями в стену.
— Юля!
Я все вспоминала. Дорожки в моей памяти стали прямыми, а узлы воспоминаний развязались, превращаясь в тонкую линию. За последние месяца, а то и года, у меня впервые случился срыв, после которого я ничего не помнила. Да и в принципе, случился срыв. Как только мое состояние пошло на поправку... я разрушила все надежды для самой себя, и для Евгении, что смогу обрести вечное счастье за стенами этой лечебницы. Я, наверное, испугала и насторожила всех... Смутно помню картины, как набрасываюсь на Даню. Все они, словно большая белая вспышка, как морская волна, настигли меня, чередуя каждое событие, которое я запечатлела в памяти, проскакивали перед глазами, словно в замедленной съемке.
Я полочу наказание. И это самое устрашающие, что может быть. В лучшем случае, меня запрут в этой камере на неопределенное время, смотря какой урон я нанесла, и что вообще со мной случилось. Меня могут оставить морить голодом, что плохо складывается на моем состоянии. Меня могут посадить на электрошоковую терапию, после которой я буду ходить, как мертвая. На ней я могу испытать безмерную боль, после которой будет больше вдвойне, ведь мне будет больно морально. И самое ужасное, жуткое и устрашающие, что вызывает у меня мурашки по всему телу, которые рассыпаются по всем венам, словно на меня свалилось мурашковое облако... меня могут увезти туда, откуда люди не возвращались. И это пугало меня больше всего.
Побочный эффект, скорее всего, запрещенного наркотика быстро испортился. Меня словно ударили током, и я нашла потерявшийся рассудок. Я беглым взглядом осмотрела камеру, кинув быстрый, и, достаточно, напуганный взгляд на Рому.
— Что я сделала? Что случилось? Что случилось с тем парнем?
— Юля, успокойся. Все хорошо, — начал успокоивать меня Рома, присаживаясь на кровать. Такие действия наказуемые, и они могли плохо отразиться на репутации Ромы, как и на стаже работы. — Тебе всего лишь следует поговорить с психологом. Ты напала на стену, но никак не на Даню.
Даня... Услышала я, и меня словно еще раз ударило током. Такое красивое, властное имя. Ему оно полностью подходит, и олицетворяет его; он такой же, как и имя; самоуверенный, властный, мудрый и рассудительный.
— Даня?
— Даня Милохин, верно.
Милохин... Даня Милохин... Эта фамилия ассоциируется у меня с синим цветом, а имя с фиолетовым. Под его темные волосы идеально подходит имя Даня, и фамилия сопровождает имя, словно они созданы друг для друга. Коронный дуэт.
— Отведешь меня к Евгении? — спрашиваю я, рассматривая Рому. За его руками что-то пряталось, что именно понять я не могла.
— Да, отведу. Но прежде, я хочу подарить тебе кое-что... — молвит парень, и достает из своей спины зайчика.
Белого зайчика, с длинными усами, розоватым, выпуклым носиком, черными бусинками, которые отвечают за глаза, и всю эту картину дополняет красный шарф, который пустует вокруг его шее. Этот шарф первый, что бросилось мне в глаза, и он мне безмерно понравился. Не знаю, почему, но меня зацепил этот цвет. Едко-красный цвет... обычно, мне нравились нежные тона, но ярко красный, мне, определенно, был по душе.
— Это так мило, но не стоило, — тихо говорю я, все же протягивая руку к игрушке, чтобы взять ее.
— Только тссс, это наш с тобой общий секрет, — смеется Рома, и выводит меня из моей камеры, но для начала освобождая меня от цепей.