8
Моральная боль — самое страшное, что может испытать человек? Частично, это так, ведь моральная боль значительней больнее физической. Физическую боль можно перекрыть таблетками, обезболивающим, в нашем же случае, дозой наркотических веществ. А как справиться с моральной болью? Моральную боль можно перекрыть физической, нанеся себе вред, тем самым спустив боль в грудной клетке в ноющую кровь, которая струей будет стикать по твоим ногам, рукам, или же другой конечностью тела.
С моральной болью можешь справиться только ты. Ты, и твой разум, работа над собой, расставление все по полочкам. Никто другой не поможет тебе справиться с твоей же болью, только ты. Другие могут выкинуть слова поддержки из своих уст, которые ничего не будут нести за своей спиной, и они тебе никак не помогут. Только ты сам можешь справиться с моральной болью.
Нет, моральная боль — не самое страшное, что может случиться с человеком. Самое страшное, что может случиться с человеком — опустошение. Опустошение — это как смерть внутри. Когда ты не чувствуешь ничего, не воспринимаешь никакие слова, не подвергаешься боли. Ты просто не чувствуешь ничего. Даже слез, которые стикают по твоим щекам, оставляя за собой влажную дорожку, на которой скоро будут образоваться корочка от влажности слез. Тогда все твои слезы и мурашки пробегают по всему телу, останавливаясь на твоем горло, образовывая ком, который так и кричит, чтобы ты перерезал его, тем самым убил себя. Но ты уже мертв. Мертв внутри. И тебя уже никто не спасет, чувства не вернуться на свои места. И даже спустя года, ты можешь чувствовать опустошение, и пустоту в твоей грудной клетке, где когда-то была боль, которая ныла и скребла твою душу. Сейчас там нет ничего, кроме большой дырки, которая скоро заполнится... ненавистью.
Ненавистью ко всему миру, ведь ты один принял на себя значительный удар судьбы. Ты словно потеряешь контроль, твои сотни попыток научиться любить скроются за твоей спиной... и ты научишься ненавидеть.
Именно этот, один из самых правдивых выводов, которые я усвоила за всю свою жизнь тут. И испытала на себе. Глядя на других психов, которые, буквально, ненавидят все вокруг, вплоть до трещин на белых стенах, ведь у них отняли жизнь, у них отняли все. И они научились ненавидеть. Каждый тут пропитан ненавистью, некоторые это скрывают, некоторые напротив, гордиться этим. Но некоторые познали вкус ненависти до того, как попали сюда...
И мы ненавидим, в бо́льшей степени тех, кто сначала смог прикоснуться к твоему сердцу, а потом плюнул в душу. И многие сдать настигли чувства опустошения и безразличия в момент их жизни, привычной жизни без врачей и таблеток. Они стали ненавидеть все, после больного опыта в любви. Их сердце заморозилось, все вокруг помрачело, и они стали бесчувственными мразями. И спустя некоторое время, дырка в глубине грудной клетки заполнилась ненавистью. Сладкой, с осадкой горечьи, ненавистью и жажды мести. И по итогу, они здесь. Озверевшие убийцы, которые слишком разочаровались в людях.
Даня Милохин... Я чувствую, что он относится к такому типу людей, и именно по этому устрашающему пути он делал сотни шагов, и пришел к концу... Только в конце не было света, в конце были белые стены психиатрической клиники. Еще я чувствую, что его сегодня нет. Он не пришел. Его не выпустили? Он остерегается меня? Он... боится меня. После вчерашнего случая, меня так и не отвели к моему психологу. Рома твердит, что она очень занята, и что я зайду к ней позже. Наверное, она очень расстроилась тем, что я снов превратилась в ту Юлю, которая каждую ночи не спала, наблюдала за играющими тенями, разговаривала с голосами в голове, и каждый раз срывалась на кого угодно, когда тот пытался подойти ко мне.
И... сегодня мне приснился сон. Страшный сон...
— Юля, Евгения Олеговна хочет видеть тебя прямо сейчас у нее в кабинете, пошли, — подходит ко мне Рома, и, протянув руку, ведет меня из центрального ада примиком к кабинету психолога.
Легкие, словно летучие отстукивания испорялись в воздухе, передавая некую связь в головной мозг Евгении, чтобы та открыла дверь. Спустя пару секунд, тяжелая дверь искосилась под рукой Евгении, а та, несколько раз осмотревшись по сторонам, забрала меня внутрь. К себе в кабинет. И первое, что я увидела в нем, так это то, что все было разбросано. Беспорядок, словно по этому кабинету прошелся ураган, с могучей тучей разрушая все на своем пути. Разные папки, тетрадки и ручки были вездне, они были небрежно разбросаны по полу, по столу. В конце кабинета были разбросаны разные книжки, которые, видимо, раньше занимали место в большом шкафу в конце кабинета, который, словно упал, перевернувшись, разбросал все книжки. И я могу сделать вывод, что Евгения что-то искала, изучала. Ведь ее взгляд был обеспокоенный, словно случилось что-то... безумное.
Присаживаюсь на привычную стул-кушетку, и наблюдаю за беглым взглядом Евгении. Мне бы не хватило одной секунды до того, как она резко убрала некий листок со стола, на котором была... фотография моей сестры. Я помрачела. Сердце словно остановилось на мгновения, ведь я не слышала его, только спустя мимолетную секунду начала слышать отстукивания с левой стороны, и ощутила, как горячее тепло, сопровождаясь с потоком волнения, разливалась по моей спине, переходя на всю спину и руки. Мурашки овладели всем моим телом.
— Евгения..
— А, да, Юленька? Все в порядке, правда, — быстро промолвила женщина, поправив свою короткую прическу, присела на стул, который находился напротив стола. — Вчера, как ты знаешь, случиться некий инцидент между тобой и Даней.
Мной и Даней?..
— Даня набросился на тебя. Он признался, что первый начал те некорректные действия в твою сторону, тем самым спровоцировав тебя. Тебе пришлось вколоть две дозы успокоительного, ведь одна сильнейшая доза на тебя никак не повлияла. Из-за этого ты, возможно, забыла все подробности этого случая.
Даня... Заступился за меня? Нет, бред какой-то. Я отчетливо помню, как, словно озверела, накинулась на него, а следом подбежали охранники, и... Пустота. Даня не мог заступиться за меня, ведь ему это попросту не надо. Ему попросту было не выгодно бы получать наказание за меня. Он не мог так сделать, я уверена в этом. Но что-то беспокоило меня внутри... Словно грудная клетка рассыпалась от волнения и недопонимания.
— Даня? Что, что с ним случилось? — спрашиваю я, немного сбившись в своей речи.
— Он только первый день тут. Из-за этого никакого наказания не последовало. Его просто заперли в своей камере, и запретили появляться в столовой один день, — прозвучавшая речь Евгении, словно ошпариила меня, как кипятком.
Волнение ушло, вместе с рассеянным, туманным облаком над головой, из который бы вот-вот посыпались гроздья капель — мои слезы.
— Юля, я не могу сказать, что твое состояние начало ухудшаться. По еженедельной терапии у тебя все в норме, как и было. Я искренне хочу надеяться, что этот срыв произошел в результате твоих переживаний и недосыпов. Мало ли ты ела на прошлой неделе?
— Я не ела, — тихо ответила я, перемещая свой взор в пол.
Было такое ощущение, что передо мной сидит моя мама, которая печется за моим здоровьем. А я — типичный подросток, который, в какой-то момент, перестал употреблять норму пищи за день, стыдливо опуская голову вниз, когда признаюсь, что не ела. Ощущения были точно такие же. Словно мать сейчас тяжко вздохнет, и промолвит, что я сама себя убиваю. Такие мимолетные воспоминания, которые смутно проявлялись в моей памяти, и некие сравнения, случались часто. В последнее время я зачастую начала вспоминать свою семью... даже не знаю, почему. Словно они, наблюдая за моей учестью сверху, пытаются дать какой-то знак, что скоро все повторится. Словно они пытаются что-то сказать мне.
— Евгения, что случилось?
— О чем ты, Юля? Я не понимаю тебя. О чем ты хочешь поговорить со мной? — Евгения поднимает свой короткий, но бдительный взгляд на меня, а после, сцепив руки в замочке, со вниманием слушает меня.
— Этот беспорядок... Ты обеспокоена. Чем? Случилось что-то... безумное?
Евгения смутилась. Она словно проготила свою свою тяжесть и переживание, которое превратилось в ком, крутящийся в глубине ее горла, который так и кричал, чтобы она рассказала обо всем. Несколько раз посмотрев по сторонам, она, словно, боялась, что кто-то сможет услышать нас, что... кто-то здесь есть. Но каждый раз, заходя в этот кабинет, я не наблюдала камер. Здесь их попросту не было.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Юля. Все в порядке. Лучше скажи мне, как ты?
Нет. Все не в порядке. Я чувствую нарастающую тревогу где-то внутри моей грудной клетки, которая стикает по моим венам, оставляя тысячи прикосновений ледяных уголок, которые мы так привыкли называть мурашками. Хоть я и псих, которого легко можно переубедить, заговорить, и он забудет о том, что хотел спросить, я была умнее всех их. Я чувствовала ее тягу напряжения внутри, я, буквально, знала, что что-то случилось. И это «что-то» до чертиков серьезное. Я была умнее всех их, тех, кто не может разобраться в своем заточении разума.
— Евгения, я знаю, я чувствую, что что-то случилось. Если ты не хочешь говорить мне, то я тоже скажу, что со мной все в порядке. Все замечательно.
Она словно помрачела. Словно весь ее духовный мир внутри перестал цвести, словно навеки стал чернее, покрылся слоем чахлой пыли... Она закусила губу, и нажала на какую-то кнопку, после излучения которой двнод открылась. Рома забрал меня, и отвел в камеру.
* * *