5
Снова новый день. Снова солнце сменяется луной, и это вызывает тоску, ведь наблюдать за лунным шаром, который играется со мной своими бликами, словно я — кот, который пытается поймать, и обзавестись своим счастьем. И снова я открываю глаза, оказываясь в этой жуткой местности, на этом скрипучем и твердом, жестком куске метала, который называется "кроватью". И снова моя мечта не осуществляется. Мечта, где я открою глаза, уже в нежной комнате, где будут бледно-голубые стены, а рядом лежать мягкие игрушки, и три мягких подушки, на которых я буду проваливаться в мертвый час — именно так я называю сон. Ведь каждый человек, заснув, умирает на несколько часов... Он начинает жить другой реальностью, неведомой, такой беззаботной... Мы, словно, очутившись там, живем другой жизнью, живем жизнью, которая скрывает за собой стену иллюзии.
Но каждый раз, когда я сплю, то я могу просто отдохнуть. Отдохнуть от тех кричащих мыслях, которое не дают покоя. Могу отдохнуть от всех проблем, которые происходят со мной тут. Могу увидеть, хоть и фейковый, но мир, где нет четырех стен, а есть природа, цветы, моря... Сон — то время, когда я отдыхаю от себя и от своих мыслей.
Самое яркое, что есть в моем палата, и что вселяет мне хоть каплю надежды, так и хорошего настроения — плакат с единорогом, который прыгает на радуге. И когда я смотрю на него, хочу очутиться там. Хочу стать им... Таким беззаботным, не тронутым жизнью ребенком, который скачет по своим мечтам, скачет по радуге, не задумываясь о последствиях и о своих проблемах. Я завидую ему. Но он всегда поднимет мне настроение, и я чувствую, как обретаю смирный покой. Ведь радуюсь за него. Радуюсь, что у него есть права выбора, что он может улыбаться и сиять разными цветами... Я просто смирилась со своей учестью, находясь годами тут. Это не первые дни, когда ты в истерике бьешься в стену от безысходности, от мыслей принимая реальности, понимая, сколько ты потерял. И тогда ты сталкиваешься со следующей проблемой; ты начинаешь винить себя.
Винить себя, что не ценил привычную жизнью, когда имел право выбора. Многое люди, живя в благополучных условиях, не ценят этого. Они могут выбирать, какую еду отведуют на завтрак, могут выбирать, когда им выходить из комнаты, и когда идти гулять... Могут выбирать, когда включать свет в комнате, и в какую одежду переодеваться. Все это — мелочи, но такие значительные и ценные, когда ты теряешь это... И ты начинаешь сабя, убиваясь здесь. Ты мечтаешь вернуть все назад, повернуть время вспять, но все без толку. Ты навеки вечные застрял в своей собственной учести, в своей собственной тюрьме разума.
И еще, в моей комнате есть мой друг. Единственный друг, который понимает меня, и которому я могу рассказать о своем скучном и обыденном дне, и о том, что я думаю об других людях, и о себе. Это Евгений, плюшевый мишка, которого мне подарила Евгения — мой личных психолог. Да, здесь у каждого психа есть свой личный психолог. Не у каждого, конечно, есть и те, кто берут на себя ответственность за две и более личности, но Евгения предпочла заняться только мной, обосновав это тем, что она изучает ту степень психической неуравновешенности, которой страдаю я. Подарив мне этого мишку, она сказала, что там самым моя сестра всегда будет рядом со мной. Но я выбрала оставить прошлое позади, чтобы не плакать лицом в этого мишку. Он уже весь потрепанный и грязный, ведь прожил не одну ночь со мной. И не один год. Но я все равно продолжаю его хранить, и обнимать ночью. Возможно, именно из-за этого я сплю хорошо, а может, и нет. Возможно, моя сестра и в правду следит за мной сквозь этого мишку, оберегая мой сон.
И вот меня снова ведет Рома к кабинету психолога, в кабинет Евгении. Пожелав мне доброго утра, и хорошего настроения на весь день, он извинился, что сегодня пришел без подарка, но обещал, что принесет завтра что-то иное, а не как конфеты... Я начала отказываться, ведь мне это ни к чему, но он настоял на своем. Зачастую мне кажется, что Рома дает слишком много внимания обыкновенноиу психу, даря ему подарки и конфеты. К чему это? Развеселить меня? Отвлечь от своей учести? Спасибо, мне это не нужно.
Дверь с пронзительным скрипом открывается, сопровождая мои действия вперед. Я захожу в привычный кабинет, и наблюдаю картину, как Евгения сидит за столом, в ожидании меня. Как только она кинула мимолетный взор в мою сторону, на лице появилась улыбка, хоть и еле заметная, словно уголки губ заели, и сами искосились в улыбке.
— Здравствуй, Юля, — начинает женщина, указывая на стул рядом. — Присаживайся.
Я следовала ее указанием, пока дверь с грохотом не хлопнула. Женщина средних лет поднялась со стула и закрыла дверь на замок, чтобы никто лишний не взглянул сюда, и вернулась на свое место. Набрав в легкие больше воздуха, она томно выдохнули, издавая звук, похожий на: "так", открыла какую-то папку, и обратила внимание на меня.
— Как ты, Юля? Как себя чувствуешь?
— Замечательно.
Лгу. Никогда не видела смысла отвечать на эти непонятные вопросы, которые они вынуждены спросить. Спрашивая привычный вопрос: "как ты" люди не спрашивают его в целях узнать, как ты себя чувствуешь. Этот вопрос задается, чтобы продолжить разговор, этот вопрос задается вынуждено.
— Правда? Расскажи, как проходят твои дни, — Евгения настойчиво пытается узнать, как я поживаю, хотя я уж точно знаю и догадываюсь, что она и так знает про меня все, и каждый раз видит меня в центральной зоне.
— Замечательно.
— Как поживает мишка Евгений?
— Замечательно.
— Ох. Хочешь ли ты о чем-нибудь поговорить? — обреченно спрашивает женщица, склонив голову немного в бок. — Есть ли что-то, что тревожит тебя, и не дает покоя?
Да, есть. Тот брюнет, появившийся из ниоткуда, который приследует меня, и осматривает свои пронзительным взглядом до кончиков ног всю меня. Еще меня беспокоит то, что я вхожу в некую игру, завязавшую между ним. Я должна доказать, что у меня есть конфеты. Но я даже без понятия, зачем я это делаю. Просто душа сама шагает, не слушая мой разум, прикрывая его надоедливые реплики. Меня тревожит его взгляд на мне, такой голодный и ненасытный, словно я — его следующая жертва. Меня беспокоит то, что он спокойно отремонтировал на свою учесть, но при этом заявляет, что убил человека, и приносит с собой оружие, скрытое за маленькими конфетами в красной упаковке. Нос другой стороны я так хочу пообщаться с ним, разузнать все его тайны, хоть и боюсь, сама того не понимая, черт боюсь. Меня окружают десятки психов, которые убивали и совершали кровожадные убийства, но боюсь я только его.
— Нет, все замечательно.
— Как обстоят дела с твоими друзьями? Как там Герман с Катей? — любезно кривится в улыбке она, пытаясь выводить из меня хоть какую-то информацию, выполняя свою работу.
— Не думаю, что спрашивать, как у них дела нужно именно у меня, а так, все замечательно.
— Я слышала, у тебя появился новый друг? Тот самый новый пациент. Как у вас обстоят дела?
И что требовалось ожидать, она знает все. Она знает о новом пациенте, и в тихую, прячась за дверными проемами, смотрела на нас. Смотрела на него, выслеживала его действия. Анализировала его с ног до головы, зачастую вызывая мурашки, ведь делает она это профессионально, что в жилах выступают кали пота. Как у нас обстоят дела? Да нет, все замечательно, просто я связалась с ним, что мне уже не нравится. Я связалась с убийцей, пыталась доказать, что имею неистовое блаженство — конфеты. Словно мой язык и голосовые связки сами начали отвечать ему, не слушая своего хозяина, тоесть — моего разума. И я не знаю, что мне следует ожидать от него. Я словно чувствую то, что никогда не чувствовала... Словно от него исходит аура... Живности. Словно он — живой человек, который не должен находиться здесь. Или же наоборот... От него исходит аура кровожадный убийств, похоти и плена. Я представляю картину, как он связывает тонкое, изящное, девичье горло, и приступает к своему делу — насилует, а потом убивает. Хладнокровно убивает, тихо посмеиваясь от своего безумства. Но, в любом случае, от него исходило что-то такое... чего я никогда не чувствовала от других психов. Словно он пришел с плохими намерениями, словно ночами строит ужасающий замысел, против всех..
— Все замечательно, правда.
Евгения отвлеклась от меня, всматриваясь в свою открытую папку, тяжело и тяжко вздыхая. Она поджала один уголок губ в отчаянии, вновь взглянула на меня, когда своим взором пробежалась по нескольким строчкам в своей папке. Эта папка имела розовый цвет, едко-розовый цвет. Такой едкий и сущий, что глазам начала резаться.
— Я предполагаю, сегодня ты не хочешь говорить со мной, так? — спрашивает Евгения, а я слабо киваю, вновь смотря в пол, изредка рассматривая свои руки.
Помню, как на них был изящный и нежный маникюр, светло-голубого оттенка. Я всегда любила нежные оттенки, такие слабые, которые никогда не могли напрягать твой мозг. Сейчас же, на них выросли длинные ногти, ведь тут тебе не дают права ухаживать за ногтями. И я снова очутилась в беззаботном прошлом, где моя маленькая сестренка, вместе со мной, бегала по нашему цветущему саду, изредка чихая из-за своей аллергии... Вспомнила, как наша мама звала нас домой, чтобы покушать, тихо склонив голову себе на плечо, наслаждаясь нашим счастьем. И вспоминала тот день, когда увели папу... Когда его руки были пропитаны кровью, а одежда... Помню сотни криков моей сестры, помню свои хриплые крики, я пыталась докричаться до мамы, которая, захлебываясь в слезах, наблюдала, как забирают папу. Его связали. Связали руки, ноги, пояс, и всунули в фургон, увезли навсегда... И сколько бы я не пыталась спросить у мамы, что случилось, она молчала. И шли года, папа не возвращался. И каждый раз ночью, я смотрела на забор, в котором последний раз видела папу, и надеялась, что он вернется. Надеялась, что мама перестанет плакать по ночам, тихо всхлипывая, когда я делала сотни шагов по длинным коридорам. Со временем я начала осознавать, смятно и мутно осознавать, что маме не хватало папы. И после...
— Юля. Твое самочувствие значительно начало подниматься вверх, улучшаться, а после вновь упало, остановилось. У меня было в планах отпустить тебя отсюда, но тебе снова нужна помощь. Сколько бы я не пыталась поговорить с тобой, ты отвечаешь одним словом, что говорит о том, что ты больна, — Евгения берет меня за руку. — Юля, я хочу тебе всего самого лучшего, правда. Я верю, что ты сильная девочка, и что эта болезнь излечима, только если ты сама будешь бороться за свою невиновность.
— Я...
Не успеваю ответить я, как за стеной, за железной дверью, раздается приглушительный хрип, а после и несколько стуков в дверь, что явно означало какой-то скрытый код для всей персоны. И этот код, это отстукивание, я изучила наизусть. Сначала два полных удара, затем остановка. Затем снова полный удар, и один приглушительный, словно палец спускается вниз, по всей длине дверного проема.
— Иду, иду! — Евгения встает со своего стула, и подсаживается на корточки напротив меня. — Все в твоих руках, Юля.
Евгения открывает дверь, и я встречаюсь лицом к лицу с моим охранником, который, сделав угрюмую гримасу, протянул меня за локоть из кабинета, тихо закрывая дверь. После на его лице появилась еле заметная улыбка, которая скрывала за собой фальш, плохие намерения. Я чувствовала людей насквозь. Этот некий "дар" появился у меня с годами, когда я общалась с каждым психом, и изучала его организм, ход мыслей, мировоззрение и видения... За многие годы я начала видеть людей сквозь их тела, пробираясь в саму душу. Я изучила каждого психа, находящегося тут. И каждую ночь пытаюсь узнать что-то еще, проводя работу в своем сознании, выстраивая по полочкам каждый фрагмент их поведения. Я изучила насквозь каждого охранника, и в душе у них тот же текст, который и написан у них на лице: "Поскорее бы свалить отсюда". И за многие года, проведенные с Ромой, я приняла тот факт, что он не тот, за кого себя выдает. И за кого себя играет, и выдавал целые года. Я понимаю и принимаю, что ему доверять нельзя. Категорически нельзя... Я чувствую, словно ведьма, его плохие намерения где-то в глубине души.
И я вам больше скажу, я верю, что он психически неуравновешенный... Его поведения выдает его. Нервный тик с глазом, странная речь, странные взгляды, странные вести... Я верю, что он псих, который когда-то сбежал отсюда, когда здесь происходило что-то очень страшное много лет назад... И это "что-то страшное" произошло с моей сестрой...
— Ну как? Как все прошло? Есть какие-то новости по поводу твоего здоровья? — начал расспрашивать Рома в пол голоса, а его реплики эхом исходили из его рта и впитывались в стены этого здания.
— Все в порядке, Ром. Новостей никаких нет.
Нет, Рома — не тот, кому я буду говорить, что у меня есть улучшения в состоянии. Он точно не тот, кому я буду говорить, что думаю, и что чувствую. Он — просто обычная пешка в моей игре, в моем мире. Словно разваленная кукла, которой играют на ярмарках, в качестве спектакля. И я тоже относилась к этому спектаклю, вступая в роль, в ту роль, которой мне стоит придерживаться. И он смятно верил, как мне казалось. До одного момента..
— Надеюсь, с тобой будет все хорошо, и что все прийдет в норму. Сейчас ты можешь помыться, а затем пойдем на обед.
* * *