Встретимся завтра?

Питер лежал на кровати, не в силах сомкнуть глаз, и в такт бешено стучавшему сердцу в висках отдавалось одно-единственное, уничижительное слово: «Идиот».

Он был полнейшим идиотом. Он видел, нет, он чувствовал, что она ранена. Не физически, а глубже. Ее гордость была иссечена страхом, а желание доказать свою силу сталкивалось с леденящим ужасом, который он сам же и принес в ее жизнь. И вместо того чтобы найти нужные, успокаивающие слова, он позволил своей собственной неуверенности взять верх. Он позволил ей уйти. Одной. В сгущающиеся сумерки, которые покрывали Нью-Йорк.

Когда он взял телефон в оукиг, экран осветил его осунувшееся лицо. Он пролистал их короткую переписку, останавливаясь на каждом ее сообщении, мысленно возвращаясь к моменту, когда оно пришло. Его палец, дрогнув, замер над ее именем «Хейли». Простое имя, которое за несколько недель стало означать для него больше, чем все формулы и уравнения в мире.

«Просто проверю, дошла ли», — слабо попытался он обмануть сам себя, заглушая нарастающий внутри вой тревоги.

Правда же была в том, что он боялся. Боялся, что стена между ними выросла еще выше. Боялся, что хрупкий мост, выстроенный вчера в отчаянии поцелуя под ледяным дождем, рухнул.

Он быстро набрал сообщение.

Питер: Привет. Ты дома? Все в порядке?

Он отправил его и замер, уставившись в экран, словно силой воли мог заставить его ответить. Минута растянулась в мучительную вечность. Две. Пять. Сообщение оставалось непрочитанным. Значки «доставлено» не появлялись. Странное, холодное беспокойство начало ползти по его спине, как стая мурашек. Она всегда читала. Даже если не отвечала сразу.

Тревога, из робкой змейки, превратилась в душащего удава. Он набрал ее номер. Монотонные гудки, казалось, звучали в такт его отчаянно колотившемуся сердцу. Ничего. Лишь бездушный автоответчик: «Абонент временно недоступен».

«Разрядился, — попытался он вцепиться в соломинку логики, вскакивая с кровати и начиная метаться по комнате. — У нее вечно с этим проблемы. Она просто легла спать. Все нормально. Абсолютно нормально».

Но инстинкты, обостренные паучьим чутьем, кричали об обратном.

Что-то было не так.

Предчувствие беды сжимало его внутренности в тугой, болезненный узел. Он закрыл глаза и снова увидел ее лицо в свете уличного фонаря. Обиженное, напуганное, но такое бесконечно дорогое. В ее глазах был тот самый ужас, который он видел в первую ночь, когда чудовище впервые ступило на ее путь.

И тогда осознание накрыло его с такой сокрушительной силой, что у него перехватило дыхание, и он едва не рухнул на колени. Это была не просто забота товарища по несчастью. Не чувство вины союзника, подведшего своего партнера.

Он любил ее.

Просто. Глупо. Безоговорочно. Он любил каждую ее улыбку, каждую упрямую складку у рта, когда она пыталась быть сильной. Он любил ее страх, который делал ее человечной, и ее смелость, с которой она этот страх преодолевала. Он любил тепло ее руки в своей и вкус ее губ, соленых от дождя и слез. Он любил ее, и он, слепой идиот, позволил ей уйти. Прямо в пасть кошмара, который охотился на нее только потому, что он не смог ничего сделать. Не смотря на свою проклятую силу, он ничего не смог сделать.

«Нет, — заставил он себя сделать глубокий, дрожащий вдох, упираясь ладонями в стол. — Она дома. Она спит. У нее сел телефон. Все логично. Логично же? Логично».

Но когда на следующее утро в школе он не увидел ее у шкафчиков, привычно ищущей его взглядом, ледяная волна паники прокатилась по его телу. Он заглянул в класс, и его сердце упало где-то в районе кед. Ее парта была пуста. Он поймал взгляд ЭмДжей, но та лишь развела руками – она тоже ничего не знала.

Это было уже слишком.

Цепь совпадений рвалась с оглушительным треском. Он не думал. Он действовал, повинуясь слепому порыву. Паркер вылетел из школы, не обращая внимания на удивленные взгляды, и помчался по улицам, не чувствуя под ногами асфальта. Его легкие горели, а в ушах стоял оглушительный звон нарастающей паники.

Он ворвался в ее подъезд, взлетел по лестнице, не касаясь ступенек, и, почти не дыша, нажал на звонок.

Дверь открылась почти мгновенно, будто за ней кто-то стоял и ждал. Но на пороге была не Хейли.

Ее мама. Лицо женщины было серым, изможденным, испещренным красными следами слез. Ее глаза были пусты и смотрели куда-то сквозь Питера. Увидев его, она лишь беззвучно пошевелила пересохшими губами.

За ее спиной в прихожей возник Том. Лицо мужчины было мрачным, а взгляд тяжелым и оценивающим.

— Миссис Бейкер, — выдохнул Питер, чувствуя, как земля уходит из-под его ног, а мир сужается до размеров дверного проема. — Хейли… она здесь?

Женщина покачала головой, и по ее щеке скатилась новая, одинокая слеза.

— Ее нет, — прошептала она, и ее голос сорвался в надрывный, сдавленный шепот. — Она не вернулась домой вчера вечером. Ее телефон не отвечает. Мы… мы уже обзвонили все больницы… — она закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Ее нигде нет. Она… — рыдание стало громче. — Она пропала. Моя девочка пропала..

В этот момент Том шагнул вперед.

— А ты кто такой? — спросил он. — Один из ее новых друзей? Знаешь, где она могла быть? Что за история у вас?

Питер стоял, парализованный, чувствуя, как каждый вопрос Тома вбивает в него новый гвоздь вины. Он не мог ответить. Не мог сказать правду. Он мог только смотреть в опустошенное лицо матери Хейли и слушать эхо ее слов, которые разрывали его изнутри.

«Она пропала».

Ее не стало. Его Хейли не стало. И это была его вина. Его любовь, такая поздно осознанная, оказалась для нее смертным приговором. Мир рухнул, погребая его под обломками собственного бессилия и отчаяния. Но он знал, что найдет ее. Что бы ему это не стоило... найдет.

***

Сознание возвращалось медленно. Оно принесло с собой не мысли, а чистые ощущения, каждое из которых было иглой раскалённого металла.

Холод. Он был везде. Он пропитывал мою промокшую насквозь одежду, впивался ледяными когтями в кожу, заполнял лёгкие влажным, затхлым воздухом. Я дрожала, мелкая, неконтролируемая дрожь, от которой стучали зубы и сжимались мышцы.

Боль. Разрывающая, пульсирующая агония в правом запястье. Та самая точка, где кость хрустнула в железной хватке. Каждый удар сердца отзывался в ней новым взрывом белого огня. Боль была во всём теле. В спине, в рёбрах, в затылке. Я чувствовала каждый синяк, каждое растяжение, каждый ушиб, полученный при падении в эту чёрную бездну.

Запах. Он врывался в ноздри, заставляя кашлять. Запах столетий стоячей воды, проржавевшего металла, разложения. И под ним... другой, куда более страшный. Сладковато-кислый, химический, словно от испорченного лекарства или гниющей плоти, обработанной реактивами. От него ещё больше першило в горле и мутило сознание.

Я лежала не на чём-то твёрдом, а на чём-то холодном, скользком и частично погружённом в ледяную жижу. Вода. Я лежала в воде. И чувствуя это, заставила себя открыть глаза.

Но ничего толком не увидела. Только густую тьму. Паника рванулась из глотки, пытаясь вырваться воплем. Но я сжала челюсти до хруста, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы, смешиваясь с ледяной водой на лице.

«Тише. Тише. Оно здесь. Оно слышит».

Я моргала, снова и снова, заставляя глаза привыкнуть. И постепенно, как проявляющаяся фотография, из мрака начали проступать очертания.

Сводчатый потолок, сложенный из старого, потрескавшегося кирпича, низко нависал надо мной. Свет. Сверху, очень далеко, едва различимый, тусклый и размытый, как свет далёкой звезды, пробивался сквозь какое-то круглое отверстие. Люк. Я же упала через люк.

Я попыталась пошевелить рукой, чтобы протереть глаза, и осознание следующего факта вонзилось в мозг ледяным шипом.

Я не могла пошевелить руками.

Правая рука, та самая, была закована в холодный, металлический обруч прямо над окровавленным, распухшим запястьем. Я потянула левой. Та же история. Мои руки были растянуты в стороны и прикованы к чему-то тяжёлому и неумолимому, скрытому в темноте. Я лежала на спине, раскинув конечности, как распятая, по пояс погружённая в чёрную, зловонную воду.

Я зажмурилась, пытаясь загнать обратно рвущийся наружу крик, и сосредоточилась на пальцах. Шевельнула ими. Было очень больно, но они двигались.

«Слава богам. Значит, я хотя-бы не парализована».

Это крошечное, жалкое достижение стало первой соломинкой, за которую можно было ухватиться.

Я снова открыла глаза, и на этот раз зрение, привыкнув, начало выхватывать детали.

Поверх старой кладки стены расползались странные, органичные наросты. Они напоминали сплетение толстых, полупрозрачных жил или корней. Их поверхность была слизистой и мерцала в полумраке тусклым, бледно-зеленоватым светом. Они... они пульсировали. Медленно, ритмично, как спящее чудовище. С каждым сокращением по ним пробегала слабая волна свечения, и в воздухе усиливался тот самый химический запах.

«Это его логово?»

И тогда мой взгляд, скользя по этой пульсирующей паутине, упал на то, от чего сердце остановилось, а разум онемел от ужаса.

От этих «вен» отходили тонкие, похожие на щупальца, эластичные трубки. Они свисали со свода, колышась в спёртом воздухе, как стебли ядовитых растений. И две из них... две из них были подключены... ко мне.

Одна, более толстая и мутная, входила прямо в моё запястье. Я не видела иглы, но чувствовала. Чувствовала жгучую боль, будто раскалённый гвоздь вбили мне прямо в вену. И я видела, как по этой трубке, медленно уходила моя собственная кровь. Капля за каплей. Она текла вверх, по этому шлангу, и исчезала в лабиринте тех самых пульсирующих жил на стене.

Вторая трубка, потоньше, была прикреплена к моей шее, чуть ниже уха. Холодный пластиковый мундштук давил на кожу. И по ней, навстречу оттоку моей крови, в меня что-то вливалось. Что-то тёплое, густое, цвета мутной болотной воды, с едва уловимыми плавающими в ней частицами.

Меня вырвало вперёд на волне чистейшего, животного ужаса.

Я забилась, закричала, дёргая руками с такой силой, что металл оков впивался в кожу, оставляя кровавые ссадины. Я пыталась вырвать эти шланги, сорвать их зубами, выбить об стены. Но всё было бесполезно. Оковы не дрогнули. Боль в запястье стала такой невыносимой, что я снова рухнула на спину, захлёбываясь рыданиями и ледяной водой. Мой крик разнёсся эхом по каменному склепу и затих, поглощённый пустотой.

Я лежала, обессиленная, чувствуя, как моя жизнь медленно вытекает из меня по этой трубке. А взамен в меня вливается что-то чужое, какая-то мерзкая, биологическая грязь. Я была не пленницей. Я была ресурсом. Деталью в его уродливом, живом механизме. Батарейкой. Донором.

И в оглушительной, давящей тишине, нарушаемой лишь моими всхлипами и мерным бульканьем жидкости в трубках, я начала различать другой звук. Глухой, влажный, ритмичный стук. Он доносился откуда-то из глубины этого лабиринта из плоти и кирпича.

Тук-ТУМ. Тук-ТУМ.

Как будто где-то рядом, в самом сердце этого кошмара, билось чудовищное сердце.

И тогда из темноты впереди послышался новый звук. Тяжёлый, шлёпающий, влажный шаг. Не один. Несколько. Они приближались. Медленно. Неумолимо. Пульсирующий свет на стенах замерцал чуть ярче, словно логово реагировало на приближение своего хозяина.

Я замерла, затаив дыхание, вжавшись в холодный камень под собой. Слёзы текли по моим вискам, но я уже не рыдала. Во мне остался только леденящий, парализующий ужас. Оно шло. Оно возвращалось к своей добыче. Ко мне.

***

Слово «пропала» било по Питеру с огромной силой, заставляя сердце сжиматься в ледяной ком. Он видел, как мир в глазах миссис Бейкер рухнул, оставив после себя лишь пустоту и боль. Видел подозрительный, тяжелый взгляд Тома, который, казалось, буравил его насквозь, выискивая ложь.

Внутри Питера все кричало. Кричало от ужаса, от вины, от бессильной ярости. Он стоял на краю пропасти, и единственным мостом через нее было действие. Любой ценой.

— Я... я, наверное, пойду, — выдавил он, голос звучал чужим и предательски ровным. — Если что... если узнаю что-то... я позвоню вам.

Он не дождался ответа, развернулся и почти выбежал из квартиры, чувствуя на спине горящий взгляд Тома. Лестничный пролет он преодолел одним прыжком, вырвался на улицу и, прислонившись к холодной стене, закрыл глаза, пытаясь заглушить вой паники в своей голове.

«Она у него. Внизу. Я знаю это».

Он чувствовал ее страх, ее боль. Эта новая, хрупкая связь, возникшая между ними за последние недели, теперь натянулась, как струна, и вибрировала от ее безмолвного отчаяния.

***

— Нэд, — его голос в трубке был низким и резким, лишенным всяких следов обычной неуверенности. — Красный код. Хейли... пропала прошлой ночью.

— Что?! — на том конце провода послышался приглушенный вскрик. — Что случилось? Как?!

— Неважно. Собирай все данные. Все, что у нас есть по канализации в радиусе пяти кварталов от ее дома. Все тепловые аномалии, все странные энергетические выбросы за последние 48 часов. Взламывай все, что можно. Мне нужна точка. Логово. Сейчас же!

Он не просил. Он приказывал. И Нэд, услышав в его голосе незнакомую сталь, тут же засуетился.

— Уже в процессе! Подключаю все каналы. Ищем.

Питер отшвырнул телефон на кровать и принялся метаться по комнате. Его пальцы сами собой потянулись к скрытому отделению в шкафу, где под стопкой футболок лежал костюм. Он провел рукой по упругой, прохладной ткани.

Мысли неслись вихрем, выстраиваясь в безрадостную, но четкую логическую цепь.

Факт первый: Хейли пропала вчера вечером, возвращаясь домой. Ее телефон нашли у ливневки. Факт второй: тварь охотится за ее кровью, ее ДНК. Она для него – ключ. Вывод: она не просто жертва нападения. Она для бывшего доктора ценный ресурс. Он не убьет ее сразу. Он будет пытаться ее использовать. И у него есть время. Несколько часов? Сутки?

Эта мысль должна была успокаивать, но она лишь заставляла его содрогнуться от новых, более жутких образов, душащих изнутри, как пиратский канат.

— Паркер! — голос Нэда в трубке был взволнованным, но собранным. — Я кое-что нашел! В архивах городских служб есть старая, заброшенная насосная станция. Она не отмечена на публичных картах, но ее тоннели должны соединяться с основной системой как раз в том районе. И... смотри.

На экран ноутбука Питера выплыла тепловая карта местности. В одном месте, глубоко под землей, пульсировало большое, размытое красное пятно. Оно не было похоже на стабильный источник тепла от коммуникаций. Оно дышало. Словно живой организм.

— Это не техногенное, — тихо прошептал Нэд. — Это... биологическое. И оно огромное. И активность там за последние 12 часов зашкаливает.

Питер смотрел на эту пульсирующую точку, и его сердце заколотилось с новой силой. Он нашел его.

— Координаты, — отрывисто бросил он. — И все, что есть по планировке. Схемы, чертежи. Все.

— Уже скидываю... — в голосе Нэда снова прозвучала тревога. — Ты же не пойдешь один? Это же самоубийство! Подожди, я вызову...

— Никого! — запротестовал шатен так, что Нэд на том конце вздрогнул. — Ни полицию, ни Старка, никого! Ты слышишь меня, Лидс? Это мой провал. И это я ее вытащу. Если туда сунется кто-то еще... он использует ее как щит. Или убьет, если почует угрозу. Я не могу рисковать. Только не ею...

Он чувствовал, как по ту сторону провода лучший друг сглотнул и согласно закивал.

— Понял. Я... я буду на связи. Буду направлять тебя. Как смогу.

Питер уже не слушал. Он срывал с себя домашнюю одежду. Каждый мускул, каждая мысль были подчинены одной цели. Он надевал костюм, и с каждым застегнутым замочком Питер Паркер, неуверенный школьник, отступал, уступая место Человеку-пауку.

Он проверил запястья. Запас паутины полный. Он модифицировал состав после последней схватки, сделав его более липким и прочным. Он проверил встроенные в костюм датчики, сканеры, трекеры. Все системы работали в режиме боевой готовности.

Подойдя к окну, Пит распахнул его. Ночной воздух тут же ударил в лицо.

Он не думал о том, что он всего лишь подросток. Не думал о том, что его противник – не человек, а порождение радиации и боли, чью силу он не мог до конца оценить. Не думал о том, что это может быть его последней ночью.

Он думал только о ней. О ее испуганных глазах. О ее руке в его руке. О ее губах, мягких и соленых от дождя.

Питер вылез на карниз, чувствуя как ветер бьёт в лицо, даже сквозь маску.

— Я иду за тобой, — прошептал он в ночь, и это было не обещание. Это была клятва. — Держись, Хейли. Просто держись.

И он шагнул в пустоту. Не в полет, а в падение, которое тут же сменилось резким рывком паутины и стремительным, бесшумным движением к цели. К тому месту, где под землей пульсировало красное пятно его кошмара. У него не было плана. Не было стратегии. Была только ярость. Была только любовь. И право на ошибку, которого у него не было.